Фейри и фурия

Во времена, когда камни помнили первые шаги смертных, а леса и моря пели серенады Луне и Солнцу, начал зарождаться новый малый народ – фейри. Они не были детьми от плоти и крови, но возникали из чистого чувства, запечатлённого в мире творцом.     Росинка, пойманная лучом рассвета в момент прикосновения к коже уличного танцора; раковина, шепчущая песню моря вдохновленному мастеру украшений; почка на ветке старого дуба, раскрывшаяся под звуки лиры юноши, игравшего песню о вечной верности своей возлюбленной – вот их колыбели. Они были вспышками чистой радости, печали или любви, воплощенными в мире. Жизнь фейри была яркой, но или короткой, как у бабочек, или длилась дольше – жизнь зависела от чего они зародились. Но важно, они знали свой час угасания – это было для них так же естественно и неизбежно, как падение листа осенью. Чувство, давшее им жизнь, иссякало или преображалось, и фейри растворялись, возвращая свою сущность потоку чар Светлой Титании, чтобы, быть может, возродиться вновь в ином месте и времени.     Однажды один художник зачастил приходить писать картины на одну и ту же поляну. Лесные пёстрые цветы завораживали его до немоты. Из под его кисти родилось немало прелестных гравюр различной флоры, что разбирались очарованными ими юными барышнями. И вот, когда утренняя роса ещё не исчезла, бутоны одного колокольчика особенно привлекли внимание художника. Его угольные наброски ловили каждый изгиб стебля, акварель передавала неуловимый переход оттенков, играющие на лепестках. Он разговаривал с цветком, шептал ему стихи, воспевая его хрупкое совершенство. Взгляд художника, полный искреннего, почти фанатичного восторга, стал тем самым взглядом творца с яркими чувствами, что даёт жизнь фейри.     Случилось чудо. Из самого нежного бутона, озаренного закатным лучом и под взглядом очарованного художника, родился фейри. Он явился не как распустившейся цветок, а как юноша неземной красоты с островатыми ушками и крыльями, как у стрекозы. Волосы с крыльями отливали лиловым и серебром, то тёмно-пурпурным, как прожилки лепестков колокольчика, а в глазах светились все оттенки закатного неба. Фейри представился своему создателю — Блосан, Маленький Цветок, воплощением чистой, мимолетной красоты, которую творец так страстно желал удержать. Блосан, как и любой фейри, знал свой срок: он угаснет через пару десятилетий. Но это знание не омрачало его жизни. Как сын, он решил прожить свою скоротечную жизнь с художником, помогая ему и дальше творить прекрасные картины.     Прошли годы, больше половины жизни Блосана, когда в дом художника пришла гостья. Она желала заполучить свой портрет, расписанный цветами от уже именитого художника. Художник не отказал и гостья, представившись Лилией, приходила каждый день теперь. Блосан ловил на себе её любопытный взгляд, и сам, едва смущаясь, не редко рассматривал изгибы Лилии. Их чувства расцвели и первый поцелуй, полный нежности, не заставил себя долго ждать. Но именно её любовь стала для фейри роковой.     Блосан почувствовал это запоздало. Знание своего часа стало не мирным ожиданием, а паническим ужасом. Он чувствовал, как его лёгкая, цветочная сущность отяжелевает, пропитываясь тенью страха. Что-то становилось якорем, привязывающим фейри к Миру дольше, чем ему было суждено.     Не сразу он понял, что ласки Лилии стали нарушать его сущность, стали искажать его восприятие Мира. Срок его жизни миновал, а Мир он так и не покинул. Превозмогая боль, пытаясь сохранить остатки разума, Блосан спросил у Лилии лишь одно – кто она. Ответ был подобен грому, посреди ясного неба: избранница одного из старших Богов. Любовь таких продлевает годы жизни их парам, продлила и Блосану любовь Лилии.     Блосан впал в отчаяние. Скрылся в тени густого леса. Воздух, некогда чистый нектар утра, ворвался в легкие едкой сажей, выжигая изнутри саму память о моменте давшем жизнь. Взгляд скользнул по рукам: сияние кожи гасилось, покрываясь серой, мертвенной пленкой, а под ней пульсировали сине-чёрные реки — чуждая сила, наливается тяжестью в каждую частицу. Глубокая ломота охватила спину, не боль, а неумолимое давление, как будто что-то под кожей рвалось наружу чем-то острым и чуждым. Плоть натянулась до предела, раздался сухой, кошмарный хруст — и сквозь неё, ломая хрупкое тело, проросли шипы. Чёрные. Ледяные. Обсидиановые кинжалы тьмы.     Ледяное изумление и непонимание сменились тягучей, смолистой злостью, заполняющей душевные трещины. Он ощущал себя лишённым покоя, намертво прикованным к этому Миру и его всепроникающей боли.     Каждое прикосновение извне жгло теперь раскаленным железом. Каждые слова, сказанные ранее, резали фальшью.     И потом — удар. Вспышка в затемненном сознании. Тишина. Глубокая, звенящая пустотой.     Затем — из самой глубины, из разбитого ядра, поднялся визг, крушащий последние опоры разума. Обида испарилась, унесенная этим вихрем. Осталась лишь холодная, бездонная пустота. И из этой пустоты, как ядовитый цветок на мёрзлой земле, взошло единое, всепоглощающее чувство. Острое. Бездонное. Направленное на виновницу его боли.     Глаза потухли окончательно. Затянулись мертвенным, непроницаемым инеем. Взгляд стал плоским, черным, как поверхность ночного озера, отражая лишь бездну внутри и немой приговор.     Фурия. Застывший злобный крик в вечности. Ожившая тень, движимая одной потребностью — разорвать цепи, её сердце, чтобы наконец умереть. Любой ценой. Заглушить навеки этот визг отчаяния, застрявший в самых костях.     Тень скользнула в дом Лилии — тишина, густая как смоль. Избранница обернулась, словно ощутив на спине ледяное касание от внезапного предчувствия.     Перед ней замерло искривленное подобие человека. Кожа — потрескавшаяся серая глина, ледяные глаза-провалы и лес черных шипов встретили её. Лилия не сразу узнала в искаженном облике этого существа, кого любила.     С диким воплем, фурия напал. Шипы и когти рвали плоть избранницы Бога снова и снова. Но сила Бога в её жилах всё стягивала раны. Каждое заживление — новый виток ярости для фурии. Бессилие кипело в нём чёрной смолой.     Не поднимая руки в ответ, Лилия лишь роняла слёзы. Она увидела сквозь уродство фурии – его боль и свою вину за это. Обхватив лицо фурии руками, Лилия как можно нежнее позвала его по имени. И услышанное имя остановило фурию. В мертвенном инее глаз дрогнуло иное узнавание. Лилия, сквозь слёзы попросив прощения, применила свои чары и тело фурии стало распадаться на пурпурно-золотистые искры. В какой-то момент перед ней предстал снова образ фейри. Всё тот же нежный Блосан, но прозрачный, как тонкая льдинка. В его взгляде больше не было ненависти, только тихая грусть. Его последние слова были о благодарности, что она смогла его упокоить. Простившись, Блосан окончательно развеялся на миллиарды искр, оставив после себя только боль Лилии и её осознание о цене продления жизни фейри.     Удерживать силой то, чему назначен уход – не милосердие, а семя безумия. Безумия, из которого рождается лишь фурия – чудовище, чьё существование есть мука, где каждый прожитый лишний миг обращается в яд.     Иногда истинное проявление любви – в мужестве отпустить вовремя.