Часть 21. Сравнение

      Марина вернулась с конференции. Все прошло более чем неплохо, примерно как в прошлом году. И даже со Степаном удалось пообщаться, будто со старым другом. Во всяком случае, ни он, ни Марина не чувствовали какой-то неловкости в общении, будто не было и бурного, хоть и кратковременного, романа, и столь неожиданного расставания.       Ее спрашивали о конференции, хоть и осторожно — видать, не хотели задеть что-то личное. Марина с удовольствием рассказала об этих днях погружения в науку и немалое наслаждение получала от того, что рассказывала в присутствии Харенкова и Анны, как ее доклад достаточно высоко оценили — про национальную безопасность в контексте Английской буржуазной революции, казалось, еще никто никогда не писал.       Однако сочувствие Софке буквально витало на кафедре, что немало удивляло Марину — с чего бы жалеть именно эту студентку? А почему не ту, как там ее, которая не могла сдать противодействие терроризму Молохину, да и комиссии тоже? Или не Антона с Никитой?       — Как подумаю о Софье — как-то жутко становится, — за чашкой чая сказала Вера Марковна. — Бедная девушка! Я же вижу, ее теперь группа как-то недолюбливает. Постоянные шуточки с многозначными словами. «План», «косяк» и прочие, но так обыгрывают, что они звучат именно в первоначальных значениях слова. План выступления, дверной косяк и так далее. А когда Софья начинает дергаться, реагировать — сразу говорят, мол «у кого что болит, тот то и слышит».       То, что Вера Марковна жалеет Софку, казалось странным, но несколько объяснимым: после длительной судейской карьеры имеет полное право жалеть всех подряд, кого надо и кого не надо. Плюс, может быть, чувствует за собой какую-то неловкость за эту инициированную дисциплинарную комиссию, что тоже достаточно странно. Однако Воронкова…       Умом Марина понимала, что Воронкова ее никогда не валила. Да, однажды не поставила зачет с первого раза, но была более чем лояльна во второй. Не комментировала работу или пропуски, может быть, тогда, в течение года, чувствовала некоторую неловкость за высказанное удивление, что именно забыл педагог в университете. Однако, в любом случае, с Воронковой все было более чем нормально.       С другой стороны, на душе было как-то тяжеловато. Не желая плакать — а вдруг ее еще раз спросят о возможной несуществующей беременности, Марина решила скорее переключиться на что-нибудь другое. Например, на почту.       В почте ничего не было интересного. А когда на кафедру пришел Молохин, Марина и вовсе отвлеклась — вдруг он что расскажет новенького?       — Я вашу каннабисофилку все же предупредил о том, что ей все эти накуры крайне неполезны — можно сказать, до аффекта докурилась, — произнес Молохин. — А кто знает, что было бы, если бы в поле зрения нож лежал? Пойдет еще второй раз по накатанной, дорожка-то проторена.       На этих словах Марине стало плохо.       «Значит, Софку он предупредил, с Софкой переговорил, — подумала девушка. — А меня… Со мной как разговаривал, как валил!»       Воронкова что-то сочувственно поддакнула, а Марина, понимая, что молчать просто преступно, спросила:       — Антон Викторович, вот за что вы так со мной? Как вы со мной себя вели и как с ней?       — А что с вами было не так? — спросила вошедшая Анна. — Зачет не поставил?       — Да меня все, вся эта кафедра, — воскликнула Марина, — топили в ложке говна! Порошина мне прямым текстом потом сказала, что не по Сеньке шапка, нехрен был работающей идти в нормальный университет, вы, Антон Викторович, прямым текстом говорили, что был азарт завалить именно на истории!       — Потому что на любом другом вопросе курса вы бы поплыли и потонули без чьей-либо помощи, — уточнил Молохин. — Марина Исаевна, вы зачем старое перетряхиваете? Уже обсудили это, вы мне смогли доказать, что даже без нормального образования достойны делать свои шаги по нормальному образованию уже в контексте преподавания.       — Да почему, я бы старое и поперетряхивала, — сказала Анна, однако Марина на это не обратила внимания:       — Вот в этом-то и дело! Я доказывала! Я делом доказала, — чуть было не сказала «своей реакцией», но потом решила, что это может быть излишним и привести к ненужным вопросам, — я на кандидатском экзамене собралась! Цикл отсидела, зачет персонально вам сдала! Который мне был уже давным-давно в зачетку и диплом проставлен моим научным руководителем.       — Что правда, то правда, — прокомментировала Анна, имея в виду проставленно-нарисованный зачет.       — А вот этой каннабисофилке было достаточно аффекта дождаться! — продолжала Марина. — Вот только я себя в руках держать умею, на своих преподавателей в пьяном виде не кидалась, меня пьяной только Зябликова видела после гос.экзамена и только потому, что к себе неожиданно вызвала, а вот она! Пьяная да обкуренная ходит!       — Однозначно заявляю: что одна, что вторая неадкватки полные, — сказала Анна. — Одна идет по классике становления пути наркоманки и зэчки, вторая просто неадекватно оценивает свои умственные способности и знания в юриспруденции. В истории — да, признаю́, познания есть, но никак не в праве. Вот только у первой есть все шансы быть отчисленной, а вторую, вы только представьте, по конкурсу избрали!       Анна немного помолчала и добавила:       — Впрочем, ладно, я свыклась как-то с мыслью, что историю вы знаете, а право, может быть, выучите. И в любом случае ту базу, которой достаточно экономистам, освоили. Но что вам в магистратуре-то не то было? Что вас не отчислили в октябре второго курса за несданный предмет Антона Викторовича? Что вы госэкзамен умудрились сдать? Что я вас не завалила, в чем время от времени раскаивалась?       — Марина Исаевна, над эмоциональной сферой вам еще работать и работать, — сказал Молохин. — Впрочем, я вам об этом уже говорил. А что касается Софьи — она не доучится. Разумеется, если будет так же продолжать учиться. Вот только не предупредить ее о рисках получить судимость по сто седьмой я не мог. Вы же знаете, что такое сто седьмая?       — Сегодня уже это упоминали, — прокомментировала Анна.       — Убийство в состоянии аффекта, — озвучил Молохин.       — Вот даже сейчас меня взяли и в ложке говна топить пытались! — воскликнула Марина. — Да что это за жизнь-то?       — Ох, коллеги, из-за вас доесть не успела, — вдруг сказала Вера Марковна.       Марина увидела, как женщина закрывает контейнер с обедом, делает пару глотков чая и выходит в коридор. Решив, что и ей стоит пойти на пару хотя бы ради того, чтобы сменить обстановку, Марина направилась на выход.       Девушка рывком открыла дверь, услышала сдавленное «ой» и, возможно, «бля», поняла, что кого-то задела. Была уже готова извиниться, но увидела, что это Софка. По взволнованному внешнему виду студентки догадалась, что она подслушивала.       — Вы с вашим опытом иначе не понимаете, — произнесла Марина. — Поэтому разговариваю на понятном вам языке: если вы еще раз позволите себе что-нибудь подобное, то не удивляйтесь, если в глаз получите не дверью.       — Можно подумать, мимо пройти нельзя, — кое-как нашлась Софка.       — Один уже вошел не в ту дверь, да так, что потом из Новогоднего огонька потом вырезали, — прокомментировала Марина. — Киркоров и компания. С кулоном в голой жопе.       — Алтуфьева спросит, почему я опоздала — отвечу, что вы, Марина Исаевна, разговорами задержали, — ответила Софка.       Молохин и Анна больше тему не поднимали, Вера Марковна ограничилась кратким сочувствием — тоже уже высказывалась на эту тему, а повторно ворошить все не хотелось. Воронкова же решила поговорить с Мариной.       — Марина Исаевна, — начала женщина. — Как говорится, понимаю, что вы больше не обо мне, а о всей ситуации в целом, но ко мне какие могут быть вопросы? Я вас валила? В магистратуре или, может быть, на кандидатском экзамене или отчете аспиранта?       — Нет, — ответила Марина.       — Как я вас встретила на кафедре уже как коллегу? — спросила Воронкова и сама ответила. — Обыкновенно. Вела нейтральные беседы, ну, правда, выпечкой не кормила и конфетами, как сейчас, не угощала. Но ваши вопросы не игнорировала, когда могла и когда меня просили об этом — помогала. Например, разобраться с документацией. Как высказалась на заседании кафедры, когда вас выбирали? Вполне положительно.       — Антонина Петровна, так я вас и не имела в виду, — сказала Марина.       — И почему же я, Марина Исаевна, не могла успокоить студентку, которой было действительно плохо, или свести ее с психиатром? — подытожила Воронкова. — Вот посмотрите правде в глаза: кто помог Софье? Я, Екатерина Васильевна — она развила идею Афанасия Павловича о том, что человеку нужно спокойствие, и написала ей справку, Антон Викторович. Все. Кто вам рисовал зачет по противодействию терроризму? Практически те же самые люди: я и Екатерина Васильевна. Вера Марковна, которая потом говорила, что ей не по себе от всей этой ситуации, была инициатором второго выговора студентке. Да и вообще, она изначально была в позиции вашей коллеги, а не преподавателя. Вы ее только в таком статусе и знаете. Анна Геннадьевна, как вы прекрасно слышали, критически относится к обеим, в смысле, в годы учебы. А что касается Антона Викторовича — Софья сейчас не его студентка. Ну да, к вам и не как к студентке отношение изначально было иное, но, может быть, здесь имеется в виду поправка на возраст. Вот поверьте мне на слово: будет Софья учиться так же, как сейчас учится — будет что Антону Викторовичу, что Анне Геннадьевне сдавать комиссионно. И нет гарантии, что сдаст.       — Так почему ко мне так относились, а к ней иначе? — все же спросила Марина.       — Так получилось, — ответила Воронкова. — Но еще раз предлагаю вам подумать о том, что все отнеслись что тогда, что сейчас примерно одинаково что к одной, что ко второй. Просто звезды так сложились, что картинка именно так подсветилась.       — Понятно, — вздохнула Марина.