Глава 20. Пятый раунд: Финал (Часть 3)

Гермиона стояла у стены после своего первого пузыря за вечер, с трепетом в груди — смесью нервозности и возбуждения. Она крепче сжала бокал с огневиски, наслаждаясь тем, как тепло медленно растекается по телу. Первое свидание прошло хорошо — даже очень хорошо. Но именно следующая встреча вызывала у неё наибольшее волнение. Тайна и глубина второго участника, проявившиеся в предыдущих раундах, не покидали её мыслей, как неразгаданная загадка. Она направилась к следующему пузырю, каблуки мягко постукивали по отполированному полу. С каждым шагом она напоминала себе: быть открытой, быть в моменте, быть сосредоточенной. Кто знает — возможно, это будет их последняя беседа. Когда она вошла в пузырь, чары уединения витали вокруг, заключив её в кокон приглушённого света и звука. Гермиона глубоко вдохнула, поправила парадные мантии и опустилась на кресло. Поставив бокал на столик, выпрямила спину и стала ждать сигнала. Когда раздался звон, она сказала: — Добрый вечер. Голос её был ровным, хоть пульс и ускорился. В ответ прозвучал знакомый голос — глубокий, спокойный, уверенный: — Добрый вечер. — Должна признаться, — начала она, стараясь говорить с лёгкостью, чтобы снять напряжение у них обоих, — этот процесс оказался… любопытным. — Можно и так сказать, — отозвался он суховато, но та резкость, что чувствовалась в ранних беседах, теперь заметно смягчилась. Она улыбнулась, несмотря на себя, и сделала ещё один глоток. Их разговоры всегда были насыщены смыслом, имели вес — нечто, чего она не ощущала с другими участниками. Но именно эта серьёзность заставляла её стремиться к большему — узнать его глубже. — Давай начнём с чего-то базового, что, пожалуй, следовало бы прояснить гораздо раньше, — сказала она, чуть наклоняясь вперёд. — Сколько тебе лет? Пауза оказалась длиннее, чем она ожидала. Гермиона задумалась, не перешла ли черту. Но когда он заговорил, в голосе прозвучала спокойная осознанность: — Мне сорок восемь. Через несколько месяцев будет сорок девять. Она моргнула, на мгновение удивлённая. Сорок восемь. Почти на двадцать лет старше неё. Это осознание опустилось на неё мягко — неожиданно, но не тревожно. — А тебе? — поинтересовался он, голос был уравновешен. — Мне только что исполнилось двадцать девять, — ответила она, наблюдая, как между ними вновь повисла тишина. — Тебя смущает мой возраст? — спросил он спустя паузу, тон его был подчеркнуто нейтральным. — Совсем нет, — честно ответила она. Затем, возвращая вопрос, добавила: — А мой — тебя? Снова пауза. Он колебался, и это было ощутимо. — Не особенно, — наконец сказал он, хотя в голосе прозвучало нечто невыраженное. — Хорошо, — сказала она, и на губах появилась лёгкая улыбка. —Буду откровенна: меня всегда больше привлекали мужчины постарше. В них больше мудрости, больше ума. И, честно говоря, они куда лучше справлялись с темпом моей жизни, чем мои сверстники. Слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать, и теперь она затаила дыхание в ожидании его реакции. — Это… нетривиально, — произнёс он, голос стал тише. — Но… освежающе. Улыбка Гермионы стала шире — с облегчением она поняла, что его, похоже, не смутила её откровенность. И всё же, по мере того как разговор двигался вперёд, она невольно возвращалась мыслями к разнице в возрасте. Да, она была ощутимой — но не непреодолимой. Гермиона всегда была зрелой не по годам, а в его сдержанной силе и продуманности чувствовалось что-то… заземляющее. Следующие обмены репликами были легче, но по-прежнему наполнены смыслом. Они рассказали друг другу о местах, куда уходят, когда жизнь становится слишком громкой. Гермиона упомянула библиотеку в Хогвартсе — бесконечные ряды книг, ставшие для неё прибежищем в моменты хаоса. Он же описал тихий, скрытый уголок на территории школы, где лес встречается с озером — туда он часто уходил в юности, чтобы остаться наедине с собой. — Звучит умиротворяюще, — сказала Гермиона, представляя себе это место. — Понимаю, почему ты туда возвращался. — Это место тишины, — ответил он задумчиво. — А тишина — то, к чему я тянусь всё чаще. После этого они перешли к маленьким утешениям, к которым обращаются в одиночестве. Гермиона призналась в своей любви к самому процессу письма — скрежету пера по пергаменту, запаху чернил. Он же — что стало неожиданностью — упомянул варку зелий: точность и размеренность процесса дарили ему редкое чувство покоя. — Удивительно, как наши формы бегства отражают нашу суть, — заметила Гермиона вслух. — В самом деле, — согласился он. — Они многое раскрывают — даже если мы не стремимся это показывать. Она помедлила, но любопытство всё же взяло верх: — Ты сейчас работаешь над чем-нибудь? Он ответил не сразу, голос был выверенным: — Да. Над экспериментом, можно сказать. Вариацией на основе «Сна без сновидений». Гермиона тут же подалась вперёд, заинтригованная: — Какой именно вариацией? — Я пытаюсь создать версию, позволяющую видеть сны, — пояснил он вдумчиво. — Но только приятные. Классическое зелье хоть и эффективно, но оставляет разум… пустым. Это не всегда даёт отдых, а при частом применении быстро развивается привыкание. — Это по-настоящему интересно, — сказала она искренне, и мысли уже закрутились в голове. — Я читала исследования, где говорилось, что даже приятные сны способствуют восстановлению — на уровне, который сознание не всегда осознаёт. У тебя есть успехи? — Отчасти, — признался он, голос стал мягче. — Зелье работает нестабильно. Иногда оно даёт нужный эффект, но в другие — вызывает тревожные образы. Я, можно сказать, упёрся в стену. Гермиона не смогла сдержать энтузиазма: — Я бы с удовольствием посмотрела на твои заметки. Возможно, свежий взгляд поможет. На мгновение повисла тишина. Когда он вновь заговорил, голос его был тихим, но искренним: — Думаю… мне бы этого хотелось. Признание повисло между ними — невысказанное, но осязаемое. Гермиона почувствовала лёгкое, неожиданное тепло — связь, которую трудно было назвать, но невозможно было отрицать. Она улыбнулась, хотя он не мог этого видеть, и едва заметно кивнула сама себе. — Варка зелий как способ сбежать от реальности, — сказала она с лёгкой усмешкой, разряжая момент. — И всё же ты не можешь удержаться, чтобы не превратить её в вызов. — Вызовы держат ум в тонусе, — отозвался он, и в голосе прозвучала тень насмешки. — А иногда приносят результаты, за которыми стоит идти дальше. Она тихо рассмеялась, и в их разговоре ещё долго сохранялось это тепло, даже когда тема плавно сменилась. Когда они заговорили о качествах, которые ценят в других, Гермиона всё больше ощущала, как её притягивают его слова. Его предпочтения — честность, стойкость, вдумчивость — отражали её собственные ценности, и она не могла не почувствовать между ними определённое родство. После небольшой паузы она чуть замялась, голос её стал мягче: — Можно я задам более личный вопрос? — Конечно, — спокойно ответил он. — Как ты относишься к… близости? Вопрос повис между ними, и Гермиона ощутила, как её щёки наливаются теплом, но она не жалела, что задала его. — Близость, — начал он медленно, уверенным голосом, — редкая и драгоценная вещь. Она требует доверия, понимания и готовности быть уязвимым — а это качества, которые нелегко найти и ещё труднее отдать Её удивила глубина его ответа, и она непроизвольно подалась вперёд, очарованная его искренностью. — Честно говоря… у меня немного опыта в этом. Я жил одиноко — в основном по собственному выбору, хотя и обстоятельства сыграли свою роль. Открыться кому-то, когда долгие годы прятал себя — непросто. Дыхание Гермионы перехватило от обнажённости его слов. Для столь сдержанного человека его готовность поделиться этим была почти ошеломляющей. — Это... удивительно откровенное признание. Мне кажется, оно многое говорит о тебе. — А ты? — спросил он, возвращая вопрос. Гермиона помолчала, подбирая слова: — Думаю… я всегда придавала этому большое значение. Хотя не всегда знала, как это показать. Для меня это не просто физическая близость — это ощущение, что ты можешь быть собой рядом с другим, со всеми своими несовершенствами. — Мудрый взгляд, — произнёс он после небольшой паузы. — И, полагаю, такой взгляд требует немалого терпения.. — Терпения, времени и правильного человека, — с лёгкой грустью согласилась она. — Это не то, что можно заставить или подделать. — Нет, нельзя, — пробормотал он. — Возможно, именно поэтому это так долго ускользало от меня. Доверие... чувство безопасности... мне всегда было трудно их взрастить. Гермиона была тронута его честностью. Его слова отозвались в ней неожиданно глубоко, пробуждая что-то внутри. Когда разговор вновь перешёл на тему, которую они уже вскользь затрагивали, она почувствовала острый отклик в груди при его следующем вопросе. — Чего ты боишься больше всего? Перед внутренним взором Гермионы на миг вспыхнул образ — боггарт в облике Беллатрисы, чувство беспомощности и отчаяния на полу той гостиной. Но это были старые страхи, более физические, чем, вероятно, он имел в виду. — Бессмысленности, — наконец сказала она. — Мысль о том, что я могу прожить жизнь и не оставить после себя ничего значимого. Когда он заговорил, в его голосе прозвучала неожиданная теплотa: — Иногда самые слабые круги на воде порождают самые сильные волны. Она задумалась над его словами, позволяя им укрыть её, словно тёплое одеяло. По мере того как их разговор становился глубже, Гермиона почувствовала, как её задели его последние вопросы. Вопрос о том, что делает человека достойным любви, не оставлял её не из-за самой формулировки, а из-за той уязвимости, которая в нём прозвучала. Его слова несли в себе тяжесть — след долгого одиночества, веры в то, что любовь нужно заслужить делом или жертвой, а не принимать как нечто естественное. Эта мысль оставила в её груди тихую, тянущую боль. Она вспомнила его признание о страхе быть по-настоящему узнанным, о том, что кто-то может увидеть его полностью — и решить, что этого недостаточно. Это был не редкий страх, но в его устах он прозвучал почти обречённо, как нечто, с чем он давно смирился. Мысль о том, что кто-то может прожить целую жизнь, пройти через столько боли — и так и не встретить человека, рядом с которым он почувствует себя действительно видимым и ценным, показалась ей невыносимо трагичной. На короткий миг ей захотелось сказать ему, что он заслуживает большего, гораздо большего, чем одиночество, которое стало его реальностью. Но анонимность встречи сдержала её — и слова остались невысказанными. Вместо этого она предложила тишину, полную понимания, надеясь, что этого будет достаточно. Когда прозвенел звон, сигнализируя об окончании сеанса, Гермиона ощутила странную смесь удовлетворения и неуверенности. Этот собеседник бросил ей вызов, заставил выйти за пределы привычного и предложил глубину, которой она не ожидала. Выходя из пузыря, она медленно выдохнула. Предстоящая неделя обещала быть непростой — полна размышлений и сомнений. Но сейчас она позволила себе просто запомнить эти разговоры, позволив мыслям кружиться, как последние тёплые капли огневиски на языке. Она аккуратно убрала брошюру в мантию, кивнула дежурному у выхода и шагнула в камин. На выходных ей придётся поговорить с Джинни. Было о чём подумать перед финальным выбором.