Глава 21. Решения

«Три метлы» были полны тепла и жизни — золотой свет струился из окон, бросая уютное сияние на мощёные улочки. Гермиона плотнее закуталась в плащ, ощущая, как осенний холод щиплет её щёки. Открыв дверь, она погрузилась в гул голосов и манящий аромат сливочного пива и жареного мяса. Невилл появился рядом, стряхивая с мантии несколько прилипших листьев. — Знаешь, когда ты сказала, что мы встречаемся с друзьями на ужин, я ожидал чего-то спокойного. Забыл, насколько шумно тут бывает по субботам. Гермиона тихо рассмеялась: — Сомневаюсь, что любую встречу с участием Джинни можно было бы назвать «спокойной». Они заметили Джинни и Луну за уютным столиком у камина — на столе уже стоял кувшин сливочного пива и четыре кружки. Джинни оживлённо замахала рукой, её волосы блестели в свете пламени, а Луна приветствовала их своей обычной мечтательной улыбкой. — Как раз вовремя! — сказала Джинни, когда они подошли. — Мы только что заказали. Садитесь, пока тут не стало ещё шумнее. Гермиона и Невилл сняли плащи и устроились поудобнее. Джинни разлила пиво по кружкам, а Луна смотрела на них с мягкой отрешённостью. — Где Гарри и Рон? — спросила Гермиона, поднося напиток к губам. — Конечно же, застряли в Министерстве, — закатила глаза Джинни. — Срочные дела. Сказали, что, может быть, заглянут, но я бы особо не надеялась. — А дети? — уточнил Невилл. — У мамы с папой сегодня, — с широкой улыбкой ответила Джинни. — Думаю, они были даже больше рады, чем я. Наконец-то можно провести вечер в тишине. Гермиона подняла кружку: — За тихие вечера. Все четверо чокнулись и, устроившись поудобнее, продолжили разговор, как всегда — легко и непринуждённо. Джинни подалась вперёд, глаза её сияли от возбуждения: — Кстати, у меня есть новость, которая точно поднимет вам настроение. У Джорджа и Анджелины будут близнецы! — Близнецы! — воскликнула Гермиона, улыбка расплылась на лице. Невилл присвистнул: — Мерлин им в помощь. Хотя, честно говоря, это весьма символично, не так ли? — Они будут прекрасными родителями, — сказала Гермиона с тёплой ноткой в голосе, хотя в ней всё ещё звучала старая, знакомая боль по тому, кого не хватало за этим столом. — Ещё бы, — с гордостью кивнула Джинни. — Мама просто вне себя от счастья. Уже начала вязать детские свитера. Следующие несколько минут они предавались весёлым догадкам: будут ли близнецы такими же проказниками, как их отец, или унаследуют спортивный дух Анджелины. Смех и воспоминания о прошлом переплетались в уютной беседе. — Ну, Невилл, — сказала Джинни спустя какое-то время, откинувшись на спинку стула, — как дела в преподавании? Ученики всё такие же оболтусы, какими были мы? Невилл рассмеялся, почесав затылок: — Честно говоря, некоторые — да. Но это странно: я вижу в них нас. Те, кто тайком проносит в Большой зал вонючие бомбочки, те, кто неуверенно поднимает руку на уроках… Это вызывает ностальгию, знаешь ли. Гермиона улыбнулась, и в её взгляде мелькнула гордость: — Ты прекрасно справляешься, Невилл. Я слышала, ученики тебя обожают. — Надеюсь, — пробормотал он, и щёки его немного порозовели. Но Джинни не из тех, кто долго предаётся сентиментальности. Её цепкий взгляд метнулся между Гермионой и Невиллом, и она подалась вперёд с хитрой ухмылкой: — А теперь к главному. Невилл, ты что-то подозрительно молчишь про те свидания. Как идут дела? Румянец на щеках Невилла стал глубже, но он не отступил: — Думаю… думаю, я сделал свой выбор. — Оу? — подбодрила его Джинни, улыбка её стала шире. — Я отдал свой выбор в конце встречи, — признался Невилл, и хоть в голосе звучали нервы, он оставался уверенным. — Я уверен в ней. Просто… — он на секунду замялся, взглянув на Гермиону. — Просто боюсь, что она может не чувствовать того же. Гермиона протянула руку и сжала его руку: — Любая девушка была бы счастлива оказаться с тобой, Невилл. Не сомневайся в этом ни на секунду. Джинни хлопнула его по спине: — Она права. А ты, Гермиона? Отдала свой выбор? Гермиона покачала головой, и в её лице появилась задумчивость: — Нет. Я… разрываюсь. Брови Джинни приподнялись: — Разрываешься? Между двумя? Гермиона кивнула, затем помедлила: — Они оба замечательные, каждый по-своему. Один — умный, тёплый, внимательный. Второй — сдержанный, но проницательный, остроумный и неожиданно добрый. Они такие разные… и всё же… выбрать очень трудно. Джинни оперлась подбородком на руку, взгляд стал задумчивым: — Это и правда сложно. А кто из них больше помогает тебе чувствовать себя собой? Гермиона слегка нахмурилась и опустила взгляд в кружку со сливочным пивом: — Не знаю. С каждым из них я — разная. Они открывают во мне разные стороны. Луна, всё это время тихо потягивавшая напиток, заговорила в этот момент. Её голос был мягким, но в нём звучала тихая уверенность: — А кто из них заставляет твоё сердце чувствовать себя дома? Вопрос застал Гермиону врасплох. Она моргнула, вглядываясь в умиротворённое лицо Луны, будто надеялась найти ответ прямо в нём. За столом повисла тишина, и Гермиона позволила вопросу осесть внутри. Сердце? Она ещё не смотрела на это с этой стороны. Один заставлял её чувствовать себя желанной, понятой так, как она не ожидала. Второй — бросал вызов, заставлял думать глубже, шире. Оба опыта были важны. Но кто из них действительно ощущался как… дом? — Не знаю, — наконец прошептала она. — Мне нужно подумать. Джинни протянула руку и мягко похлопала её по ладони: — Ты разберёшься, Гермиона. Ты всегда всё разруливаешь. Пришло время подавать десерты, что помогло разрядить обстановку, и Гермиона с благодарностью приняла отвлечение. Тёплые, рассыпчатые пироги и шоколадные тарталетки только начали расставлять по столу, как дверь в «Три метлы» распахнулась, и внутрь вошли Гарри и Рон, щеки их были красными от холода. — Только не говорите, что я пропустил десерт! — воскликнул Рон достаточно громко, чтобы несколько посетителей обернулись с улыбкой. — Как раз вовремя, — сказала Джинни, пододвигая ему тарелку с довольной ухмылкой. Когда Гарри и Рон устроились за столом, девушки обменялись многозначительными взглядами. — Что мы пропустили? — спросил Гарри, потянувшись за кусочком пирога. — Да ничего особенного, — беспечно ответила Джинни. — Мы тут уже всё решили. Но Рон, нахмурившись, обратился к Гермионе: — Как продвигаются твои свидания, Миона? Гермиона на секунду задумалась, и на губах её появилась небольшая, но загадочная улыбка: — Посмотрим, — лишь ответила она, поднимая кружку сливочного пива. Вечер продолжился — в смехе, лёгких перебросках словами, уютной суете. Но мысли Гермионы оставались где-то далеко. Вопрос Луны не давал покоя, и она знала — ответ не придёт сразу. Но сейчас, в окружении близких друзей, она позволила себе просто быть. И почувствовала за это глубокую благодарность.

***

Позднеоктябрьское солнце струилось сквозь оконные переплёты кабинета Минервы, заливая золотистым светом аккуратно разложенные свитки и книги, сложенные стопками на её столе. Снейп сидел в высокоспинном кресле напротив директрисы, держа изящную чайную чашку в руке. Несмотря на манящий аромат бергамота, поднимавшийся от чайника на столе, выражение его лица оставалось, как всегда, сдержанным. Минерва наблюдала за ним поверх собственной чашки, на губах её играла лёгкая улыбка. — Должна признать, Северус, не так уж часто вижу тебя вне подземелий. Спасибо, что скрасил старушке послеобеденное время. — Ты далеко не старуха, Минерва, — отозвался Снейп плавно, аккуратно ставя чашку на блюдце. — Хотя подозреваю, что этот визит вызван не только светской прихотью. Улыбка её чуть расширилась. — Возможно, не совсем, — признала она. — Но согласись, нам давно пора было как следует поговорить. Снейп едва заметно кивнул, и в этом кивке сквозила тень уважения, проскользнувшая сквозь его обычно непроницаемое выражение. Их отношения, хоть и формальные на поверхности, всегда несли в себе оттенок особой близости. В школьные годы Минерва была редким источником стабильности, часто вмешиваясь тихо, но решительно, когда выходки так называемых Мародёров становились особенно жестокими. Она никогда не делала из этого показного жеста, но он знал. Это был негласный долг, который он так и не успел отдать — и, вероятно, она никогда бы этого и не потребовала. — Хорошо, — наконец произнёс он ровно. — Какой неотложный вопрос требует моего присутствия? Минерва тихо рассмеялась, помешивая чай: — Всё так же прямолинеен. Я хотела спросить, как ты находишь весь этот процесс… подбора пар? Губы Снейпа сжались, он откинулся на спинку кресла: — Ты предполагаешь, что я стану обсуждать подобное вслух? — Не будь смешным, Северус, — отрезала она, но в голосе её звучало тепло. — Я не прошу отчёта по каждой беседе. Мне просто любопытно, превзошёл ли процесс твои ожидания. Может, даже… удивил? Он помедлил, тёмные глаза скользнули к потрескивающему в камине огню. — Удивил? — повторил он нейтрально. — Да, — мягко подтолкнула она. — Не часто ты позволяешь себе окунуться в непривычные обстоятельства. Я полагаю, это был для тебя необычный опыт. Снейп медленно выдохнул, проводя пальцами по краю блюдца. — Необычный — одно слово для этого. А ты? Довольна ли ты тем, во что превратилось это представление? В глазах Минервы блеснуло веселье: — Признаюсь, всё превзошло ожидания. Участников — рекордное количество, и отзывы исключительно положительные. — Её голос смягчился. — Хотя подозреваю, это не тот ответ, на который ты рассчитывал. — Я и не рассчитывал, — сухо ответил он. — И уж точно не питаю иллюзий насчёт истинных целей этой затеи. — Ты всегда был прагматиком, — сказала она, и в её взгляде мелькнула острота. — Но даже ты должен признать: здесь есть возможность — встретить кого-то без груза прошлого, который обычно затмевает всё. Пальцы Снейпа чуть крепче сжали чашку. — Прошлое имеет обыкновение просачиваться наружу, как бы тщательно его ни скрывали. — Возможно, — задумчиво проговорила Минерва. — Но важнее всего то, что мы делаем с настоящим. Снейп посмотрел на неё, лоб его чуть нахмурился. — Ты поражаешь своей оптимистичностью, особенно учитывая, как давно ты меня знаешь. — Я бы назвала это верой, Северус, — просто сказала она. — И кроме того единственного года, когда ты заставил меня в ней усомниться, я всегда в тебя верила. Даже тогда, когда ты сам этого не делал. Её слова легли на него тяжестью — но это была не гнетущая, а тихая, почти утешительная тяжесть. Снейп редко позволял себе принимать подобные чувства, но, исходящие от Минервы, они звучали искренне и непреложно. После короткой паузы она подалась вперёд, и голос её стал тише: — А ты задумывался, по-настоящему задумывался, чего хочешь от всего этого? Снейп замер, её вопрос задел глубже, чем он ожидал. Мысли невольно вернулись к той женщине, чей голос он слышал во время последнего свидания. Её ум, тепло, та лёгкость, с которой она бросала ему вызов, не проявляя страха. Он заполнил анкету быстро, почти инстинктивно — но теперь вес этого решения навис над ним, ощутимый, как груз на груди. — Да, — наконец ответил он осторожно. — И?.. — подбодрила его Минерва, взгляд её был устойчивым, но доброжелательным. — Я так понимаю, кто-то из твоих совпадений всё же привлёк внимание? Снейп сжал челюсти и потянулся к чашке — движение дало ему ещё несколько секунд. — Я бы не стал заходить так далеко. — Но ты всё же размышляешь об этом, — мягко настаивала она, без тени осуждения. Он замедлил дыхание, правда подступала к самому краю тщательно охраняемого сознания. Он всё ещё слышал её голос — прямой, спокойный, сильный. Он поставил галочку в анкете без колебаний, но теперь, в тишине кабинета Минервы, ему вдруг показалось, что он мог поспешить. — Размышляю, — наконец произнёс он, сдержанно. Минерва улыбнулась с лёгким, понимающим видом и поставила чашку на блюдце: — Прекрасно. Пора тебе наконец подумать хоть о чём-то помимо работы и долга. Тебе есть что предложить, Северус, даже если ты сам в это не веришь. Но прежде чем он успел ответить, раздался знакомый голос с портрета. — Ах, Северус! — раздался весёлый, невыносимо жизнерадостный голос Дамблдора. — Какое удовольствие видеть тебя вне подземелий! Глаза Снейпа сузились, он повернулся к портрету своего бывшего наставника. — Если тебе нечего сказать по существу, прошу, воздержись от комментариев. Дамблдор рассмеялся, глаза его лукаво заблестели: — Я лишь хотел похвалить тебя за смелость. Всё же любовь — величайшая из всех магий. Губы Снейпа сжались в тонкую линию, раздражение было очевидным: — Твоя сентиментальность так же невыносима в смерти, как и при жизни. Минерва с трудом сдержала смех, взгляд её скользнул от одного к другому: — Альбус, может, дашь Северусу спокойно допить чай? Портрет вздохнул с преувеличенной обидой: — Как скажешь. Но я остаюсь при своём — жизнь слишком коротка, Северус, чтобы проживать её без связи с другими. Снейп вновь повернулся к Минерве, полностью игнорируя портрет: — Если это был твой вариант расслабляющей беседы, Минерва, боюсь, я откажусь от будущих приглашений. Минерва рассмеялась мягко, взгляд её стал теплее: — Возможно, и не расслабляющей. Но, надеюсь, — полезной. И, Северус… — она на секунду замолчала, голос стал особенно тихим, но твёрдым. — Ты заслуживаешь этот шанс. Что бы ни случилось, не позволяй страху помешать тебе. Снейп поднялся, мантия мягко распахнулась вокруг него. — Страх тут ни при чём. — Разве? — тихо спросила она, взгляд её стал внимательнее. Он не ответил. Мысли путались слишком сильно, чтобы выразить их словами. Он коротко кивнул и направился к двери. — Обязательно держи нас в курсе, Северус! — бодро крикнул ему вслед Дамблдор, и Снейп с трудом сдержался, чтобы не испепелить портрет на месте. Он спустился по лестнице и вышел в коридор, позволяя двери закрыться за спиной с глухим стуком. Лёгкое эхо недавнего разговора ещё звенело в ушах, пока он шагал в сторону своих покоев. До открытия имён оставалась ещё неделя. Семь дней неуверенности. И он поймал себя на мысли: сможет ли он вынести то, что возможность — настоящая, живая — пробьёт брешь в той броне, которую он так долго и тщательно ковал вокруг своей жизни.

***

Гермиона сидела за своим столом, в колеблющемся свете свечи тени от предметов ложились длинными полосами на беспорядочную поверхность. Свитки были сложены кое-как, перья разбросаны, а чернильница опасно балансировала у самого края. В центре стола лежала брошюра — её безупречно чистая обложка, казалось, насмехалась над нерешительностью хозяйки. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки, и уставилась на брошюру, словно та могла вдруг заговорить и подсказать верный ответ. Всё это казалось абсурдным — весь этот процесс, тот вес, который он приобрёл. Она и представить не могла, что окажется перед таким выбором. Два номера, записанных ею в прошлых раундах, прочно отпечатались в памяти — каждый был связан с человеком, оставившим после себя неизгладимый след. Один бросал вызов её уму, отражал её остроумие и разделял любовь к глубоким, содержательным беседам. Другой же притягивал своей сдержанной, поддразнивающей интенсивностью, его слова пробуждали в ней что-то… давно забытое, какую-то жажду, о существовании которой она даже не догадывалась. Она выдохнула и потерла виски: — Это не должно быть так сложно, — пробормотала вслух, и звук её собственного голоса помог немного вернуться в реальность. Живоглот, недовольно чиркнув у камина, выразил протест против нарушенного сна, но она его проигнорировала. Мысли вернулись к первому кандидату — его обаяние, уверенность, лёгкий флирт. В нём была та самая искра, от которой у неё перехватывало дыхание, но и осторожность пробуждалась сразу же. Он был умен, в этом не было сомнений, и между ними ощущалось родство в стремлении, в целеустремлённости. Но превратится ли эта искра в нечто стабильное, долговечное? Смогла бы она построить жизнь с кем-то столь… ярким и переменчивым? Затем она вновь подумала о втором. Их разговоры были спокойнее, тише — но не менее значимы. Его слова оставались в ней, их глубина погружала в размышления. В нём была честность, уязвимость, которой он позволил ей коснуться — и это отозвалось в ней куда сильнее, чем она ожидала. Он видел в ней не только преподавателя Грейнджер и героиню войны, но просто Гермиону — со всеми её несовершенствами. И всё же в нём была замкнутость, внутренняя броня, и она не знала — впустит ли он её когда-нибудь полностью. Она постучала пером по столу. Мысли не утихали. Оба были по-своему притягательны, каждый предлагал что-то важное. Она пыталась представить свою жизнь с каждым из них — как их характеры сочетаются с её собственной натурой, как их сильные и слабые стороны могли бы дополнять друг друга. Это была задача без однозначного ответа, и тяжесть выбора давила. И как же так получилось, что она застряла между двумя слизеринцами — уму непостижимо. Рону и Гарри об этом лучше вообще не рассказывать. Одного они, может, и стерпят. Но двух? Гермиона покачала головой и подалась вперёд, опершись локтями на стол. Её взгляд снова упал на брошюру. — Тело или разум? — прошептала она едва слышно. Но в глубине души она знала — всё не так просто. Оба претендента несли в себе частички того, что ей нужно. Но лишь один из них ощущался как… дом. Сдержанно вдохнув, она взяла перо. Его кончик повис над страницей на несколько долгих секунд, прежде чем она, наконец, записала единственное число. Она смотрела на страницу, чувствуя, как грудь сжимается, пока осознание сделанного выбора опускалось на неё окончательно. Брошюра захлопнулась с лёгким щелчком, и комнату на миг озарила вспышка света — она исчезла со стола. Гермиона откинулась назад, и пустое место, где только что лежала брошюра, оставило после себя странное ощущение — смесь облегчения и тревоги. — Всё, — прошептала она. — Сделано, так сделано. Она оглядела свой кабинет — стопка эссе, ожидающих проверки, планы уроков, требующие доработки, котёл в лаборатории, к которому скоро надо будет вернуться. Дел хватало. Думать об этом теперь нельзя. Выпрямившись, Гермиона потянулась за ближайшим свитком и обмакнула перо в чернила. — За работу, — пробормотала она, голос был тихим, но твёрдым, — решительно игнорируя тонкую нить ожидания, что всё ещё трепетала где-то в глубине сознания.