Глава 40. Признания

Снейп сидел, ссутулившись, за письменным столом в своих покоях, уткнувшись лбом в ладони. В комнате царил полумрак: одинокая свеча отбрасывала дрожащий свет, вытягивая длинные, зыбкие тени на каменных стенах. Беспорядок на столе отражал его собственное смятение — бумаги громоздились неровными стопками, перо было брошено в чернильницу, остатки ужина, нетронутые с прошлой ночи, так и лежали рядом. Прошло два дня с тех пор, как Гермиона выбежала из его лаборатории, а образ её глаз — полных боли и растерянности — неотступно преследовал его. Всю жизнь он гордился своей выдержкой, умением разделять и подчинять даже самые бурные чувства. Но теперь эта выдержка дала трещину, и ему оставались лишь острые осколки собственной несостоятельности. Ты не понимаешь, чего просишь. Эти слова снова и снова звучали в его голове, жестоким эхом, не желавшим стихнуть. Он произнёс их как предупреждение, как стену, что должна была защитить их обоих от наихудшего. Но вместо того они лишь ранили, превратившись для Гермионы в отказ, в то, чего он никогда не подразумевал. Он видел это в том, как изменилось её лицо, в том, как она отвела взгляд, покидая лабораторию. И теперь её отсутствие зияло в нём пустотой, которую невозможно было игнорировать. Выходные тянулись бесконечно, часы отсчитывались лишь гулким дыханием замка. Он избегал Большого зала, не желая встречаться с ней или ловить любопытные взгляды коллег. Домовые эльфы приносили ему еду, но чаще всего блюда оставались нетронутыми. Сон ускользал, и долгие ночи он проводил в беспокойных шагах взад-вперёд, под гнётом душивших мыслей. В понедельник он с трудом добрёл до первого урока, выглядя ещё более неухоженным, чем обычно. Чёрные мантии повисли на его осунувшейся фигуре, волосы были спутаны, а под глазами пролегли тёмные круги — следы бессонных ночей. Коридоры подземелий казались холоднее, чем обычно, или это только он сам не мог избавиться от леденящей стужи в груди. Привычные каменные стены и ряды факелов не несли утешения, лишь напоминали о тюрьме, которую он собственноручно построил для себя в этих стенах. Его шаги замедлились, когда впереди показалась дверь в кабинет Гермионы. Один её вид отозвался в нём мучительным уколом. Память о её раненых, широко раскрытых глазах жгла, словно свежая рана. Он выпрямился, заставил себя идти дальше; полы мантии мягко скользили по каменному полу. И тогда он его увидел. Живоглот сидел посреди коридора, хвост обвил лапы аккуратным кольцом. Светлые глаза-лампы, немигающие и пронзительные, были устремлены прямо на Снейпа, и в их взгляде чувствовалось почти тревожное осуждение. Уши дёрнулись вперёд, подчёркивая безмолвный укор. Снейп резко остановился, глаза его сузились. — Убирайся с дороги, чертово чудовище, — процедил он сквозь зубы, голос был холоден, как сам воздух. Живоглот не шелохнулся. Лишь раз взмахнул хвостом — медленно, нарочито, как будто говорил: Ну что, натворил дел, да? Его взгляд оставался неподвижным, неотступным, и это давление лишь сильнее расшатывало и без того надломленное самообладание Снейпа. Глупо — позволять коту вызывать в нём такой отклик. Но предупреждение в янтарных глазах было неоспоримым. Снейп сделал шаг, и полы его мантии скользнули совсем близко к животному. Лишь тогда Живоглот поднялся, нарочито медленно. Он потянулся, выставив когти, словно напоминая, что не безоружен. Затем неторопливо двинулся к двери Гермионы, хвост покачивался за ним — в этом было что-то насмешливое. Губы Снейпа сжались в тонкую линию, челюсти напряглись. Он заставил себя идти дальше по коридору, но в груди неприятно заныло. Вид этого кота, словно часового у её двери, был напоминанием — ненужным и тяжёлым — о той тихой теплоте, что когда-то коснулась его жизни, и о стенах, которые он вновь возвёл, чтобы не впустить её. К тому времени, как он дошёл до конца коридора, настроение окончательно испортилось: встреча с Живоглотом оставалась в мыслях, словно нависшая тень. Казалось, это создание взглянуло прямо в самую суть его, вынесло приговор — без слов, но неоспоримый. И, несмотря на годы практики в окклюменции, Снейп так и не смог заглушить лёгкое жжение от этого немого осуждения. Когда он ворвался на занятие у второкурсников, словно буря, ученики мгновенно уловили перемену в его настроении: их обычная робкая покорность сменилась настороженной тишиной и расширенными от тревоги глазами. Долго ждать вспышки не пришлось. — У вас есть особая причина, по которой вы решили выставить себя беззащитным против любого заклятия, известного волшебному миру, мистер Харрингтон? — рявкнул Снейп, голос его хлестнул, как кнут. Мальчик заикался, дрожаще сжимая палочку, пытаясь выправить стойку. — Ваша работа с палочкой — жалкое зрелище, — продолжил Снейп, глаза его сузились. — Задумайтесь лучше, стоит ли вам вообще находиться в этом классе. В последующие дни его язвительность обострилась до лезвия бритвы. Замечания, прежде меткие, хоть и колкие, теперь становились откровенно жестокими, лишёнными даже тени той сдержанности, которая позволяла сохранять видимость профессионализма. На занятии у третьего курса, посвящённом защитным чарам, он хищно вышагивал между рядами, взгляд острый, словно нож, выискивал малейшие ошибки. — Мисс Данбар, — рявкнул он, и голос разнёсся по классу, как треск плети. Девочка вздрогнула, выронила палочку — та со звоном покатилась по полу. — Что вы делаете? Отражаете проклятие «подагрические ноги» или призываете бабочку? Вложите силу, иначе сами можете пригласить противника обратить вас в пыль. Щёки девочки вспыхнули, она пробормотала извинение, подняла палочку, но Снейп уже отвернулся. Полы его мантии метнулись, будто грозовое облако, и следующая жертва — беззащитный хаффлпаффец — тут же попал под удар. Щит заколебался от тренировочного заклятия — и этого оказалось достаточно. — Жалко, — процедил Снейп, губы его скривились. — Ваш щит не выдержал бы и лёгкого ветерка, не говоря уже о заклятии. Сидите лучше на скамейке — у ваших однокурсников и без вас хватает проблем. К середине недели атмосфера в его классах стала удушающей, напряжение ощущалось почти физически, будто дополнительный груз давил на плечи учеников. Даже самые смелые гриффиндорцы теперь не решались задавать вопросы: страх навлечь на себя его ярость перевешивал любопытство. Переломный момент настал на шестом курсе, во время занятия по безмолвным заклинаниям. — Мисс Кармайкл, — голос его был низким и угрожающим, когда девушка тщетно пыталась сотворить оглушающее заклятие. — Если вы думаете, что размахивание палочкой, словно в детской игре, принесёт результат, вы глубоко ошибаетесь. Может, вам стоит рассмотреть карьеру в магическом обслуживании? Подметать полы в этом замке можно и без палочки — избавив всех от зрелища ваших жалких попыток. Лицо девушки запылало, руки дрожали, пока она судорожно сжимала палочку. Она начала лепетать оправдание, но Снейп оборвал её холодно и беспощадно: — Оставьте ваши оправдания. Если это максимум ваших возможностей — вы зря тратите моё время и время всех присутствующих. Губы девушки задрожали, и её решимость сломалась. Она выскочила из аудитории, бросив книги и палочку, дверь с грохотом захлопнулась, и эхо её побега пронеслось, словно выстрел. В классе воцарилась мёртвая тишина. Никто не осмеливался поднять на него взгляд, пока он мерил шагами пространство, ярость его всё ещё бурлила, едва сдерживаемая. Когда в тот же день слух дошёл до Минервы, её терпение иссякло окончательно. До этого она уже слышала ропот — и от студентов, и от коллег: его язвительность становилась всё жёстче, холоднее, язык — оружием без разбора. Но шестикурсница, выбежавшая в слезах, стала последней каплей. — Северус. Голос разрезал туман его мыслей, резкий и непреклонный. Он только что покинул учительскую, когда увидел Минерву Макгонагалл, уверенно идущую к нему с суровым выражением лица. Она остановилась в нескольких шагах, взгляд её был твёрд и неотвратим. — В мой кабинет. Сейчас же, — сказала она, тоном, не оставлявшим ни малейшей возможности для возражений. Челюсть Снейпа напряглась, тёмные глаза сузились, осанка стала жёсткой. Ему хотелось возразить, оттолкнуть требование, но железная властность её голоса лишила выбора. Он кивнул коротко и пошёл следом, шаги его гулко отдавались в каменном коридоре. В её кабинете Минерва распахнула дверь и пригласила его войти. Снейп шагнул внутрь, полы мантии взметнулись за ним, и он остановился в центре комнаты. Дверь за его спиной закрылась со щелчком, и повисла напряжённая тишина. Минерва скрестила руки, взгляд её был острым. — Я не знаю, что произошло между тобой и Гермионой, — начала она спокойно, но твёрдо. — Но поскольку она никогда не проявляла склонности к самоуничтожению в той мере, в какой это свойственно тебе, я могу предположить лишь одно: в корне проблемы стоишь именно ты. Челюсти Снейпа сжались, пальцы рук стиснулись в кулаки у боков. — Не понимаю, каким образом моя личная жизнь может быть предметом… — Это моё дело, — резко перебила Минерва, голос её поднялся. — Когда твои проблемы начинают отражаться на твоей работе и на моих учениках. Если они начнут писать домой о твоих постоянных оскорблениях и маниакальной потребности набрасываться на всё живое, я не смогу помешать попечительскому совету избавиться от тебя. Слова ударили его почти физически, и на мгновение самообладание дало сбой. Он открыл рот, чтобы ответить, но Минерва подняла руку, вновь пресекая его. — Ты потратил годы на то, чтобы восстановить свою жизнь, Северус, — продолжила она, её голос чуть смягчился, но сохранял твёрдость. — А теперь позволяешь самоненависти разрушить всё, чего достиг. Её острый взгляд потеплел, когда она вгляделась в его вид — впалые щёки, болезненная бледность, чёрные круги под глазами. — Северус, я искренне забочусь о тебе, — сказала она тише. — И эта… перемена в твоём настроении тревожит меня. Я не могу заставить тебя мириться с Гермионой, но я настоятельно советую тебе хотя бы попытаться. Хочешь ли ты продолжать какие-то личные отношения с ней или нет — решать тебе. Но хотя бы попробуй восстановить мост, который сам же стремительно сжигаешь. Снейп уставился на неё, тёмные глаза оставались непроницаемыми, но напряжение в плечах говорило красноречивее любых слов. Он чувствовал вес её речи, резонанс правды, пробившейся сквозь туман его мыслей. Он оттолкнул Гермиону не из злобы, а из страха — и этим разрушил единственную связь, что казалась подлинной. Минерва подошла ближе и положила ладонь ему на руку — редкий для неё жест сочувствия. — Ты не один, Северус, — произнесла она мягко. — Но тебе придётся позволить другим приблизиться. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлым эхом легли ему на грудь. Снейп едва заметно кивнул, опустив взгляд в пол. — Вот и хорошо, — коротко сказала Минерва, убрав руку. — А теперь иди. И, Северус? Он поднял глаза, вновь встретившись с её взглядом. — Я жду, что ты извинишься перед мисс Кармайкл. Снейп скривился, но повернулся и вышел из кабинета. Его шаги были медленнее и тяжелее, чем прежде. Вес её слов не отпускал, переплетаясь с виной и сожалением, что и без того терзали его. Но впервые за несколько дней в нём вспыхнуло нечто новое — слабая искра решимости. Решимости встретить последствия собственных ошибок, какой бы болезненной ни оказалась эта встреча.

***

Все выходные Гермиона провела взаперти в своих покоях, её присутствие ощущалось в них скорее как призрак. Дверь в кабинет оставалась плотно закрытой, стопка эссе, которые она обещала себе проверить, так и лежала нетронутой на столе. Даже Живоглот, чутко улавливавший её настроение, словно понимал тяжесть, повисшую в воздухе. Он свернулся клубком рядом на кровати, и лишь кончик его хвоста едва касался её ноги, пока она лежала, глядя в потолок. Тишина давила — тяжёлая, неотвратимая, нарушаемая лишь редким треском поленьев в камине да лёгким шорохом, когда кот менял положение. Воспоминания подкрадывались сами собой, как всегда, стоило ей попытаться очистить разум. Но это были не образы смеха, украденных взглядов и тихой радости совместного зельеварения. Нет, эти воспоминания резали, острыми краями раня её всякий раз, когда она вновь переживала их. Интимность требует доверия, понимания и готовности быть уязвимым, — сказал он тогда, отвечая на вопрос в сфере. Эти слова вновь звучали в её сознании, будто он всё ещё сидел напротив: заклинания скрывали его лицо и голос, но не сами слова. Гермиона прижала ладони к глазам, будто давление могло остановить поток мыслей. Уязвимость, сказал он. Доверие. Но как человек, так глубоко израненный предательством, мог доверять ей — или вообще кому бы то ни было? Ей казалось — возможно, наивно, — что их робкие шаги навстречу близости доказывали: да, мог. Украденные поцелуи, тихие моменты, когда он позволял ей быть рядом… Она верила, что это были знаки: он готов опустить стены. А теперь она уже не была уверена. Первые дни она и вовсе не могла убежать от собственных мыслей. Лежала в постели, и слёзы то и дело катились по щекам, пока в ушах вновь звучал его голос: Я не могу. Эти слова были жёсткими, непреклонными. И хотя она убеждала себя, что понимает, что знает, как тяжело ему даётся доверие, маленькая её часть всё равно болела от этого отказа. То было то самое тихое, неуверенное эхо внутри, которое нашёптывало её страхи, — те, что она не хотела признавать. Оно возвращало её в четвёртый курс, когда после отскочившего заклятия её зубы выросли до уродливых размеров, а Снейп язвительно заметил: Разницы не вижу. Она думала, что давно похоронила укол от тех слов. Но теперь, лежа с опухшими глазами и дрожащими руками, вновь ощутила страх, поднявшийся со дна памяти. А что, если я ему просто не нравлюсь? Эта мысль гноилась внутри, и хоть разум твердил обратное — напоминал, что его отказ рождён не отсутствием желания, а страхом, — сердце всё равно ныло. Она пыталась отмахнуться, убеждала себя, что его борьба не есть отражение её собственной ценности. Но рана была слишком свежа, и время нужно было, чтобы она затянулась. К понедельнику Гермиона заставила себя подняться. Она не могла прятаться вечно и не собиралась пренебрегать долгом, как бы ни страшила перспектива случайной встречи с ним. Она тщательно оделась, движения были обдуманными, и впервые за несколько дней вошла в свой кабинет. Комната показалась холоднее, неприветливее, чем обычно, но она подавила это ощущение, собрала планы уроков и приготовилась к дню. Она вышла из покоев осторожно, шаги её были тихими, выверенными, взгляд скользил по коридорам. Мысль о встрече с ним вызывала в ней и страх, и тоску — и она ненавидела себя за это. Но к тому моменту, как она вошла в класс, профессиональная маска уже была на месте. Лишь её энергия заметно угасла: уроки она вела с сухой эффективностью, избегая долгих разговоров с учениками и не поднимая глаз от работы дольше, чем требовалось. Вечера давались ей тяжелее всего. Учительская, некогда место уюта и тихого товарищества, теперь казалась западнёй. Она не могла вынести мысли о том, что он может войти… или, хуже, — что придётся избегать его взгляда, если он всё же появится. Вместо этого она искала утешения в укромном уголке на территории школы, который он когда-то сам ей показал. Хрустальная красота того места, не тронутая шумом замка, дарила ей каплю покоя. Она садилась на поваленное дерево, пряча руки в рукавах мантии, и позволяла зимней тишине со снегом окутывать её. Морозный воздух щипал щёки, но вместе с болью приносил ясность. Она убеждала себя, что достойна — всегда была достойна, — и что его неспособность это признать не её вина. Он не доверял ей… но, возможно, дело было не в ней. Возможно, он не доверял самому себе. Эта мысль чуть смягчала боль, хоть и не стирала её полностью. Живоглот сопровождал её в этих прогулках, его рыжая шерсть резко выделялась на фоне белого снега. Он усаживался у её ног, смотрел в даль невозмутимым, пристальным взглядом, будто вёл немой дозор. В этом молчаливом присутствии она находила утешение — в верности и поддержке, выраженной без единого слова. С каждым днём Гермиона снова обретала равновесие. Боль не исчезла, но притупилась, растворилась где-то на краю сознания, пока она сосредотачивалась на учениках и мелких делах, наполнявших её время. Она твердила себе, что не нуждается в его признании. Что её ценность не зависит от него. Но часть её всё ещё надеялась: когда-нибудь он увидит в себе то, что всегда видела она. Воздух был хрустально свежим, когда в пятницу вечером Гермиона вернулась в свои покои после ужина, и лёгкий холод вечера пробирался сквозь каменные стены. Большой зал душил по-своему: смех и гул голосов учеников и коллег раздражали её шаткое спокойствие. Она поела едва-едва, чувствуя, как тяжесть всей недели давит на грудь, и теперь искала единственное место, где могла обрести хоть подобие тишины. Живоглот наблюдал за ней с привычного места у камина, его янтарные глаза вопросительно блеснули, когда она коснулась застёжки плаща. Гермиона замялась. Глупо, наверное, снова идти туда, где всё так напоминало о нём. Но именно там, в тишине, она находила покой. И сегодня её вновь тянуло туда. Живоглот издал низкий, одобрительный звук, словно давая разрешение, и она, едва улыбнувшись, вышла в коридор. Снег хрустел под её шагами, морозный воздух щипал лицо. Поляна была недалеко, скрытая за густыми деревьями, и, пробираясь сквозь ветви, Гермиона уже мысленно готова была к той тишине, что ждала её. Подальше от замка. Подальше от него… Она застыла. Сквозь деревья виднелся он. Северус сидел на поваленном стволе, что стал её временной скамьёй, тёмный силуэт на фоне серебряного сияния снега. Его фигура была напряжённой, руки сцеплены перед собой, будто он сражался с тяжестью собственных мыслей. Он её ещё не заметил, взгляд был устремлён куда-то вдаль. На миг Гермиона решила отступить. Нога инстинктивно потянулась назад, но сухая ветка хрустнула под каблуком, звук оглушительно раскатился в тишине. Северус резко поднял голову. Лунный свет зацепил его резкие черты, и их глаза встретились. Секунду, вечность — никто не двигался. Воздух меж ними словно задрожал, переполненный невыраженными словами, неосознанными чувствами. Гермиона застыла, пойманная в сети его взгляда. В них было что-то новое: обнажённость, ранимость, которой она прежде не видела. Будто прошедшая неделя содрала с него все привычные доспехи. Наконец он поднял руку, указав рядом с собой. Гермиона сжала пальцы на застёжке плаща, колеблясь, но в его выражении было нечто — усталость, уязвимость и решимость, — что заставило её двинуться вперёд. Медленно она вошла на поляну, снег тихо скрипел под сапогами, и присела рядом на бревно. Они молчали. Тишина поляны окутывала их, лишь лёгкий шёпот ветра в ветвях нарушал её. Гермиона сложила руки на коленях, взгляд опустила в снег, ожидая, что он заговорит первым. — Я должен тебе объясниться, — наконец произнёс Северус, голос низкий и хриплый, словно вырванный из глубины груди. Он не смотрел на неё, тёмные глаза устремились куда-то вдаль. — Я поступил… плохо. Гермиона молчала, давая ему время. Он резко выдохнул, и белое облачко пара растворилось в холодном воздухе. — У меня… нет особого опыта в подобных вещах, — признался он, голос был напряжён. — Когда я был молод, гораздо моложе, чем ты сейчас, всего несколько лет работал в Хогвартсе, у меня был краткий… эпизод… с мадам Розмертой. — Его губы скривились в тени гримасы, будто само воспоминание казалось неприятным. — Это не было рождением привязанности, скорее — необходимостью. Мы оба были одиноки и пытались заполнить пустоты, которых сами до конца не понимали. Брови Гермионы слегка приподнялись от удивления, она не ожидала услышать подобное, но промолчала, лишь крепче сжав пальцы на ткани плаща. — Всё закончилось без последствий, — продолжил он сухим тоном. — Она вскоре стала встречаться с человеком, который теперь её муж, а я… пошёл дальше. — Он замолчал, напряжение его плеч было заметно даже под складками мантии. — Но это единственный… нормальный опыт, который у меня был. Всё остальное… Он запнулся, челюсти сжались, прежде чем он заставил себя договорить: — Пожиратели смерти, — прошептал он резко, — не отличались… сдержанностью в своих развратных забавах. Оргии были обычным делом, зачастую обязательным, и я был там. Всегда присутствовал. — Он на мгновение закрыл глаза, будто воспоминания были слишком отчётливы. — Но я никогда не участвовал. Ни разу. Они, конечно, насмехались надо мной, но я терпел. Это была черта, которую я не переступал. Он умолк, плечи его ещё больше напряглись. Гермиона заметила лёгкую дрожь его рук, и сердце сжалось. — Они называли меня любимчиком Тёмного Лорда, — продолжил он тише. — Говорили, будто я берегу себя для брака. Словно я мог рассчитывать хоть на что-то подобное… — Он не договорил, вновь стиснув челюсти. Слова его ударили в самое сердце. Мысль о том, что он был одинок даже среди тех, кого вынужден был называть соратниками, была для неё почти невыносима. Он повернулся к ней, впервые за весь вечер встретившись взглядом. — Я боюсь, — сказал он едва слышно, — что не смогу… доставить тебе радости. Что мой недостаток опыта, моя… неумелость разочаруют тебя. И больше всего я боюсь, что я тебя не достоин. Что я окончательно тебя погублю. Его голос, обнажённый и ранимый, пронзил Гермиону до глубины души. В горле у неё защемило, но она пересилила себя, выдержала его взгляд. — А я думала… — начала она нерешительно, щёки порозовели. — Я думала, что ты просто не находишь меня привлекательной. Его глаза расширились, и в них мелькнуло потрясение, быстро сменившееся чем-то мягким, почти неверящим. — Гермиона, — прошептал он, — ты для меня… мучительно желанна. Больше, чем ты можешь себе представить. Щёки её вспыхнули ещё сильнее. — Тогда зачем же ты оттолкнул меня? — спросила она так же тихо, повернувшись к нему. — Я… должен кое в чём признаться, — произнёс он, опустив глаза к снегу. И впервые — а, может, и в последний раз — Гермиона увидела, как Северус Снейп покраснел, будто в жару: густой румянец вспыхнул на его щеках. — Мне приснился… сон. Во второй раз, когда мы испытывали новое зелье, каждый в своих покоях. В том сне мы были в моей лаборатории, и ты… твоя одежда… — он замялся, не в силах договорить, — ты сидела на рабочем столе, и мы… — он оборвал себя, не позволяя воспоминанию вырваться дальше, как будто сама порядочность преградила путь словам. У Гермионы перехватило дыхание, глаза широко раскрылись, пока она осознавала его слова. Рука сама поднялась к губам, словно чтобы сдержать нахлынувшее. Он отвернулся, челюсти его были напряжены. — Увидеть тебя тогда, в лаборатории, в обстановке, так схожей с моим… сном — это оказалось… слишком. Она не смогла сразу найти ответ. Сидела молча, глядя в землю, прокручивая в голове его признание, его исповедь. Наконец, чуть смущённо взглянула на него и, порозовев, вымолвила: — У меня… тоже есть признание. В ту первую ночь, когда мы испытывали зелье, когда остались в твоей лаборатории. Мне… тоже приснился сон. О нас. Взгляд Северуса стал острее, в глазах мелькнуло что-то непостижимое. — Я знаю, — просто сказал он. Гермиона моргнула, поражённая. — Ты… как? Он тяжело выдохнул, губы его сжались в тонкую линию. — Ты умеешь читать мысли, — вдруг выпалила она, голос её задрожал, в нём проскользнула паника. — Верно? Северус фыркнул, мрачно сверкнув глазами: — Во-первых, нет, не умею. Ты… говорила во сне. Произносила моё имя. И потом… издавала некоторые… весьма красноречивые звуки. Нетрудно было догадаться, что тебе снилось. Глаза Гермионы распахнулись ещё шире, и она закрыла лицо руками, пылая от смущения, которое буквально сковало её тело. — Во-вторых, — продолжил он, не обращая внимания на её реакцию, — что бы там Поттер тебе ни внушил, уверяю: легилименция не работает подобным образом. И уж тем более я никогда не использовал бы её против тебя без твоего согласия. Гермиона слегка расслабилась, но он продолжил, теперь уже мягче: — Это направление магии я всегда ненавидел, — голос его стал низким, глухим. — Мой талант в ней лишь превратил меня в орудие Тёмного Лорда, использовавшееся по его прихоти, без пощады. С конца войны я её не применял — и не намерен, если только смогу избежать этого. У Гермионы защемило в груди. Редкая откровенность, с которой он говорил, лишила её дара речи. Она знала — теоретически — о жертвах, на которые он пошёл во время войны, но теперь, осознав, что ему довелось видеть и пережить, её охватил холодный ужас. Возможно, никто, даже Дамблдор, не слышал от него столь прямых слов о тех мерзостях, что он вынужден был терпеть. Она смотрела на него, пока вес его слов не лёг на неё целиком. Эта обнажённая честность — больше, чем он когда-либо отдавал кому-либо. Больше, чем она осмеливалась надеяться. — Северус, — тихо произнесла она, голос её оставался ровным, несмотря на бушевавшие эмоции, и она коснулась его руки. Он не отстранился. — Тебе больше не нужно нести всё это в одиночку. Он посмотрел на неё, тёмные глаза долго искали в её взгляде ответ. Наконец он сказал: — Я попробую. Стать лучше. Ради тебя. — Ты уже лучше, — прошептала Гермиона, крепче сжав его руку. — Уже потому, что ты здесь. Потому что впустил меня. Поляна вновь погрузилась в тишину, но теперь в ней не было тяжести. Это была тишина обещания, хрупкая, но несгибаемая нить, связавшая их. Она взглянула на него, решившись нарушить молчание лёгким, почти шутливым вопросом: — А как ты вообще догадался найти меня именно здесь? Северус поморщился и отвёл взгляд в сторону, туда, откуда она его впервые увидела. — Ах, да. Твой… кот. Он остановил меня в коридоре у твоего кабинета — уже второй раз за неделю, между прочим, — и… привёл сюда. По следам в снегу было нетрудно понять, что ты бывала здесь часто. Оставалось только дождаться. Гермиона невольно прыснула, поспешно прикрывая рот рукой, чтобы скрыть смех. Северус метнул на неё взгляд, где смешались возмущение и сдержанное веселье. Его губы сжались в ниточку, но в уголке проскользнул едва заметный подрагивающий изгиб. — Не понимаю, что смешного в том, что меня гонят по подземельям, как скотину, — пробурчал он сухо. Её смешок перешёл в тёплый смех, глаза засветились, когда она посмотрела на него: — Это просто… Живоглот, — сказала она легко. — Я ещё удивилась, почему он не пошёл со мной сегодня. Он всё это устроил! Но он всегда отлично разбирался в людях. Северус вскинул бровь, голос его зазвенел сарказмом: — Тогда мне остаётся лишь пожалеть о твоих стандартах, Гермиона, если ты считаешь его немой приговор лестной рекомендацией. Но в том, как он произнёс её имя, тон смягчился, и впервые за много дней в его выражении проступила лёгкость. Будто тяжесть прошедшей недели немного спала, позволив ему на миг расслабиться и разделить с ней редкое мгновение света.