1

Они грызутся в среду. В четверг — передышка, а в пятницу срач по той же причине: Нуб выбил в доме все окна и устроил пальбу из лука по живым мишеням. Он выглядит как одержимый бредовой идеей конспиролог, когда утверждает, что только так можно восстановить вселенскую справедливость после зловещего события. В его воображении скоро случится настоящий апокалипсис: сойдутся тектонические плиты, переодетый в квадратного Иисуса Нотч обратит все реки в кровь, дарует свиньям крылья и огнемёты и персонально кастрирует его за бездействие. Когда Джо в сотый раз спрашивает, какого хуя в библейских мотивах забыли огнемёты и свиньи, Нуб заезженной пластинкой повторяет, что всё это из-за Дедмауса, который победил в сплифе. Впервые с того дня, как он ступил на сервер. Да уж, как Дедмаус посмел. В общем и целом, это был вопрос времени. В субботу Джо собирает ранец и принимает волевое решение съебаться медитировать в горы. Он не намерен ждать, пока нубские шалости приведут к ним разъярённую толпу с вилами. Конечно, в роли временной ночлежки можно было подыскать местечко попроще — отдалённое ранчо или, в конце концов, шахту. Его никогда не интересовали все эти шаолиньские практики для сверхпродуктивных мамочек-одиночек; однако, свесившись с балкона и глядя на снующих внизу игроков, Джо трезво рассудил: когда вилочникам понадобится козёл отпущения — небезызвестный занудный уёбок, который и привёл Нуба на сервер, — в горах его поленится искать даже Модератор. И тогда они пойдут линчевать кого-нибудь другого. Предположительно самого Нуба. Но есть и хорошие новости! Дедмауса, в отличие от них, никакая ебанистика не коснётся. Храни Нотч его многострадальную душу. Чувак наверняка истратил всю социальную батарейку и теперь слишком занят сычеванием дома за написанием триумфального микстейпа. Чтобы заметить истерию по поводу надуманного конца света, устроенную одним (1) голожопым придурком, ему придётся как минимум выглянуть в окно. Кого он там увидит через пару дней? Распятого на кресте из заборчиков Нуба? Джо затыкает эти мысли подальше и взбирается по отвесным скалам, не жалея дыхалки. Чем выше он карабкается, тем ощутимее дно сумки оттягивают наспех утрамбованные духовные справочники и указатели Кулдуда. Лучше извести себя кардиотренировками, повторяет Джо, чем держать ответ перед любимыми соседями, которые вот-вот соберутся по их жопу рейдом. Нуб бесстрашно тупой в своём гриферстве, а ещё безработный, откормленный до розовеющих щёк поросёнок. Все знают, что он по-прежнему сидит у мамки-Джо на шее — ладно, пожалуй, предпосылки к уходу в горы всё-таки были — и подъедает из его холодильника, вдалбливая кнопку раздатчика так, что железная дверь грохочет на всю улицу. Все это знают. Нубу за его выкрутасы ничего не будет; нахлебничать — его конституционное право, а у Джо, в общем-то, должна быть своя голова на плечах. Когда-нибудь этот совет превратится в гравировку на его надгробии. Даже при жизни Джо суждено быть воплощением какого-то охуительного жизненного урока. Его лучший друг — натуральный одноклеточный паразит с самых первых дней в игре. Такого не исправит даже могила. Он просто отреспавнится и продолжит ныть, что честно заработанные металлы Джо следует вкладывать в блекджек и шлюх, а не в дерево. Очнись, брюзга, мировой рынок переполнен ебучей древесиной. Этот пузырь скоро раздуется и лопнет. Биржевой коллапс неизбежен — только шлюшьи облигации вечны. Повезло, что от тесного контакта с ним к разного рода раздражителям вырабатывается иммунитет. Лучший тому пример — Модератор. Сразу после самого Джо, которого каждая чешуйница за глаза едко называет бесхребетным педиком. Да, даже здесь, в горах: они чинно шмякаются на камни, ползают по своим загадочным чешуйчатым делам, иногда прерываясь на то, чтобы покрутиться вокруг его ног на кошачий манер и прошипеть: что, выжили тебя из дома, педик? А ты и рад терпеть. Кто угодно на твоём месте уже гнал бы его ссаными тряпками до канадской границы. Джо небрежно отпихивает чешуйниц и меняет журавлиную стойку, мысленно считая до пяти. Он старается не думать, откуда эти заразы знают, что происходит у него дома. На кой чёрт они заползают так высоко в горы, где даже не пахнет жратвой и амфетаминовыми вечеринками. Плевать, на самом деле: главное, чтобы хоть тут ничего не громили. Желающих насрать Джо в душу и без них предостаточно. Процветающий храм, скромно обозначенный в записях Кулдуда не иначе как восьмое чудо сервера, встречает неожиданным запустением. Завывающие сквозняки, стылая тишина громадных залов и заросший внутренний дворик, — всё это резко контрастирует с красочными описаниями в потрёпанном дневнике. Потемневшая позолота куполов и шпилей бросается в глаза красной тряпкой. Джо снова сверяется с каллиграфическими зарисовками: ни слова о сомнительных эстетических решениях. Впрочем, сомнения закрадываются ещё при виде перекошенных главных ворот. Их ведь наверняка должен кто-то охранять. Тут и там, встревоженные его передвижениями, колышутся вуали паутинок. Джо рассматривает пустые алтари и удручённо чешет в затылке. Он здесь, грубо говоря, проездом, но не следует ли ему по неведомым правилам оставить какую-нибудь безделушку в знак признательности за пользование кровом? В записях ничего подобного не обозначено, — ровно как и то, что храм, оказывается, заброшен. Вывод: нельзя во всём полагаться на показания лысого чёрта. С момента, когда Кулдуд в последний раз колесил по Верхнему миру, прошло уже, наверное, лет двадцать. Даже листы, на которых когда-то молодой энтузиаст чертил схематичные карты, давно пожелтели и ссохлись. Благо, лёгкая перестановка акцентов не слишком смущает Джо. Он сбрасывает сумку с плеча, раскидывает для собственного спокойствия по яблоку на каждый алтарь и с удовольствием вслушивается в гулкое эхо шагов, по-хозяйски прогуливаясь вдоль пустот храма. Меньше народа — больше кислорода. Вот здесь можно разложить спальник; здесь — организовать что-то вроде жральни, хоть он только что и выложил половину своего провианта; а недалеко от спуска, помнится, журчал симпатичный ручей, из которого можно набирать воду. Все условия для жизни. Внутренняя гармония, которую ему предстоит отыскать в складках своего задроченного естества, представляется Джо таким же маленьким горным ручейком. Ни прекрасным цветком лотоса, ни бездонным озером, ни даже пушистым зверьком — тотемным животным или как этот бред называется, — а именно скромным родником, бьющим из-под земли где-то посреди скалистых ебеней. Символично. Его источник перекрыт грудой камней. Тонной сраных булыжников, взваленных едва посильной ношей на ссутуленные плечи — ответственность, собранность, сдержанность. Когда все эти качества, за которые его нахваливали в детстве, стали неподъёмным бременем? Джо добросовестно посвящает дни тренировкам, вечера — созерцаниям закатов, и время, сузившись под его чутким надзором до контролируемого потока, начинает течь медлительно и плодотворно — совсем как тогда, на его маленькой пашне с мотыгой наперевес. В жизни, которая у него была до Нуба. Вероятно, по достижению этой точки у большинства наступает беспорядочный, неконтролируемый катарсис. С соплями, слезами и бесконечными причитаниями о несправедливости бытия. Джо равнодушно кривит уголком губ: заученная привычка сравнивать себя с другими не оставляет его даже спустя столько лет. Раздражает. Особенно когда выходит, что по сравнению с другими он ущербный сухарь, который не способен выдавить и капельку жалости в значимый момент. Если бы Кулдуд прямо сейчас сидел с ним рядом, он забросил бы свой взгляд далеко за горизонт и, обмахиваясь трудами античных философов, мудро рассудил: не суетись, Джо; времена меняются. И Джо, конечно, согласился бы с ним. Прекрасно зная, что этими книжками Кулдуд подтирает задницу. Нуб никогда не был причиной — лишь отметкой на временной шкале, названной жизнью Джо. В том, что пашня, кормившая его столько лет, в конце концов сменилась апартаментами поближе к городу, не может быть виноватых. Все стремятся в город. Все хотят быть его частью. Джо всего-навсего освободил место, а Нубу повезло вписаться туда между делом. Пустые ностальгические сантименты наверняка выбили бы Джо из равновесия в подростковые годы, но сейчас никакие эмоции не имеют над ним власти. Теперь над Джо довлеют вещи куда серьёзнее: амбиции, цели, желания. Всё то, что способно превратить игрока в кого-то вроде Модератора; а кого-то вроде него — в то, во что Джо чуть не превратился на днях. И в это короткое мгновение, застыв между неотвратимым и неминуемым метаморфозом, Джо вспоминает. Позволяет телу вспомнить, как он, единый организм, не битый ещё по молодости вдребезги, когда-то умел это делать: отпускать разум в свободное плавание и сосредотачивать руки на спокойном, монотонном труде. Пашня. Солнцепёк. Запах сена и отсыревшей после дождя земли. Каждую осень у него получалось собрать хороший урожай. Недостаточно внушительный, чтобы идти торговаться излишками на рынок, но достаточно богатый, чтобы можно было не беспокоиться об однообразии рациона всю зиму. Не то что сейчас. Уже на третьи сутки питания одним хлебом и росой Джо со скуки начинает полоть буйную растительность, расчищая территорию храма. Никакой алмазной косы, забытой по счастливой случайности, неподалёку не находится, поэтому дёргать траву приходится голыми руками, предусмотрительно наматывая её на кулак, чтобы не вспороть жёсткими листьями ладони. Воспитанная аккуратность не позволяет Джо без раздражения глядеть на заросший бурьяном двор. Он работает, пока его лицо не покрывает испарина, а рубашка не начинает липнуть к холодной спине. А затем… затем случается это. Он неожиданно подмечает чьё-то присутствие. Нет, не тенью в проходе или мелькнувшим на периферии силуэтом — просто в один момент разгибается посреди раскиданных пучков травы, расправляет плечи, прислушивается к своим ощущениям и среди фонового умиротворения делает интуитивное замечание: бля, я тут не один. Кто-нибудь более остроумный обязательно пошутил бы о вызванных голодовкой галлюцинациях. Хорошо, что Джо не из этих — не из блядских шутников, которые не знают, когда к делу следует отнестись серьёзно. Следующее, что он отмечает: присутствие не мешает ему спать. Оно в принципе незримо и не имеет ничего общего с той едкой враждебностью монстров, по которой принято угадывать их приближение. На чешуйниц не спишешь: эти мрази не умеют вести себя тихо и при большом желании. Что же это получается? Джейк??? Даже у самого невозмутимого игрока на его месте зашевелились бы волосы. Никто не любит, когда за ним исподтишка наблюдают. Джо не исключение. Вечером он делает заготовки в помещении, которое по его соображениям когда-то служило кухней при храме: фасует шарики из теста по найденным мискам и накрывает их тряпками. Когда с тестом покончено, Джо стирает остатки муки с ладоней огрызком влажной ткани и опасливо, хотя и без трусости, прислушивается к мерному стрёкоту сверчков снаружи. Ничего не происходит около минуты. Совсем ничего. Тогда он решает подать голос: — Есть кто? — спокойно обращается он к зияющей черноте покинутого храма. Вопрос повисает в воздухе, но тишина остаётся глухой и неразговорчивой. Слышно только шуршание ткани и тщательно выверенное дыхание самого Джо. — Слушайте, я не собираюсь доставлять никому неприятности. Мне дал наводку один знакомый — я хотел здесь кое-что переждать. Я скоро уйду. Надеюсь, это не проблема. Его вежливая, грамотно заготовленная речь всё равно остаётся без ответа. В голове вдруг ясно раздаётся мысль: здесь никого нет. Ни призраков, ни престарелых храмовников, решивших проверить пыльные алтари, ни даже мобов. Это заключение кажется вполне здравым, но что-то не даёт Джо покоя. Если бы здесь совсем никого не было, как бы он регулярно ловил себя на ощущении чьего-то взгляда? Все оставшиеся дни Джо невозмутимо занимается тем, чем занимался раньше, и лишь изредка совершает попытки определиться, как же ему следует относиться к прогрессирующему психозу. Серьёзное так-то дело, ёбанарот. Решение, однако, приходит само, как и многие другие озарения в последнее время: может, это что-то типа остаточного эффекта. Всё просто: от сладкой семейной жизни Джо вконец ошизел, не замечал своего сумасшествия раньше, потому что рядом с Нубом любой будет казаться адекватным, а теперь его безумие некому оттенять, и запуганному подсознанию везде мерещится голый мудак, который вот-вот должен выскочить из-за угла, чтобы непременно прервать его отдых. Забавно. Джо решает, что ему поебать. Он всё равно вернётся туда. Зачем тешиться надеждами о свободе и отвыкать от того, что хуйнёт рикошетом прямо в колено, стоит переступить через порог? Кто бы или что это ни было — хоть всамделишная сущность в виде Нубика, — оно не вторгается в его усталое одиночество, не пытается его растормошить или подловить за живое. Хотя бы пока. Оно просто есть — существует где-то в его голове, как ёбанная опухоль. Может, в такой близости к небу сама Вселенная невольно обращает к нему свой взор. Улавливает, конъюгирует, манифестирует всякое по образу его чокнутых вибраций. В это ведь верили местные обитатели, да? Во Вселенную, которая… ну, близость с которой их как-то вдохновляла. Так или иначе, Джо слишком занят потешной конспирологией и выпеканием хлеба, чтобы потрудиться свериться с второсортными буддистскими пособиями, позабытыми на дне сумки.