После шторма - 16

— Мог ли тот детектив, Мурасе, действительно меня… спасти? — спрашивает Чуя, когда пыль оседает и всё наконец заканчивается. Правительство и мафия в удивительном единении прикрыли всё, что происходило в последние недели. Чуя стоит, оперевшись на свой (теперь свой, но он не принадлежит тебе, но-) байк, на краю улицы, с другой стороны от дома бывшего военного врача и его жены. Мори дал Верлену позицию в Портовой мафии, пусть и заключил «в заточение». Это несколько глупо. Заточение Верлена сохраняется исключительно им самим, удерживается чувством вины, которое тот чувствует. Это цепи покрепче любых физических. Чуя должен чувствовать что-то, ярость, возможно гнев, но у него внутри исключительно пустота. И Арахабаки. «Я думаю мог,» — отвечает божество, не более чем неделю назад едва не разодравшее в кашу его внутренности. Чуя не в обиде. Арахабаки долго извинялся. — «Он отказался ассоциировать себя с моим культом после того, как Фуку погибла во время взрыва в Сурибачи, подозревая, что это связано со мной… Но если было бы нужно… У твоей семьи был доступ ко многому. А Мурасе никогда не был глупцом, он просто был слишком добрым.» — Моя мать погибла во время взрыва в Сурибачи? — тихо уточняет Чуя. Арахабаки кивает. Чуя понятия не имеет, как он понимает, что бог что-то делает. Его не видно, это скорее чувствуется, чем видится. Похоже, почти все его кровные родственники были убиты Полем Верленом. Чуя не знает, что ему думать об этом факте. «Рано или поздно одиночество сведёт его с ума в том подвале,» — высказывается Арахабаки. - «Оно уже свело, в некоторой мере. Он провёл сколько, девять лет притворяясь мёртвым? Это крайне одинокое занятие, надо сказать» — А у меня всегда есть ты, чтобы спасти от сумасшествия? — фыркает Чуя. — Может, он сошёл с ума, потому что Гивр бубнил ему в ухо о разрушении и убийстве его босса, — Арахабаки бурчит что-то недовольное в его голове, но это недостаточно оформленная фраза, чтобы быть понятой. У Арахабаки есть какое-то удивительное распределение людей на тех, кого он сразу хочет убить и тех, кого он готов терпеть. Бывшие военные врачи сразу отправлялись в первую категорию. Дазай же, с его характером и всей связанной с ним нервотрёпкой, по каким-то непонятным причинам оказался во второй. Это довольно чётко показывало, что Чуя и Арахабаки всё-таки были разными: Чуя уважал Мори как своего босса, пусть как человек тот его не впечатлял ни капли, а Дазая ему хотелось придушить примерно девять из десяти раз, когда тот открывал рот.

***

Чуя сложил документ пополам. Затем ещё, чуть по-другому. Он складывал досье на семью, которая не принадлежала ему. Мори знал, что делал: если Чуя встретился бы с этими людьми, какими бы невовлечёнными они не были, их трагическая смерть последовала бы за этим в любом случае. У Чуи не оставалось связей вне мафии. Последнюю нить уничтожил Верлен, всего лишь неделю назад. Документы Мори не совпадали с тем, что Чуя знал. Он не солгал ни словом, но правдой в полной мере они не были. Та женщина, с волосами чуть светлее, чем у Чуи. Мужчина, со схожими чертами. Это не были его родители. «Твоя мать из самурайского рода. Отец — бывший военный врач. Теперь они живут в отдалении, спокойной жизнью.» Именно так можно было скомпоновать всю информацию, которую ему дала позиция Исполнителя. Флаги дали несоизмеримо больше. Та фотография с учёным Н. Айсмен, нашедший его семейное дерево. У матери было два двоюродных брата, обоих из которых Чуя знал лично. Их родители погибли и семья матери, тот самый самурайский род, культ Архабаки, взяла их под свою опеку. Арахабаки помнил обоих. Арахабаки знал обоих. Недолго Чуя знал детектива Мурасе. У них с Чуей были почти одинаковые глаза — карие, тёмные, такие же, как у его матери. И долгие два года лабораторий, приходящие до сих пор в кошмарах, Чуя знал учёного Н. У матери есть фотографии с детективом Мурасе и учёным Н, все в форме одного университета. Они кузены. У его матери тёмные кудри, лишь чуть более аккуратные, чем у Мурасе; на руках у всех троих одинаково серебрятся часы, у всех троих есть очки, пусть его мать на фотографии их не носит — они висят, зацепленные за дужку, на отвороте кимоно. С возрастом Чуе, скорее всего, понадобятся очки, точно так же, как им обоим. И как его матери. «Мори солгал про твоих родителей,» — произнёс Арахабаки в его голове. Именно Арахабаки знал про его родителей больше, чем любое живое существо на планете. Арахабаки не был Гивром, созданным в лаборатории монстром сингулярности и лишь названным в честь бога. У Арахабаки был культ, у Арахабаки были последователи, у Арахабаки были… — «Неужели ты не ненавидишь его?» Чуя не ненавидит Мори. Это несколько странно. Если бы он чувствовал хотя бы половину того, что должен был, он бы уже был мёртв. — Я солгал про сотни не менее важных вещей, — ответил Чуя. Это не было ложью. — Пусть и просто ради того, чтобы выжить, — Арахабаки промычал что-то согласное в его мыслях. Это, как оказалось, было почти семейным девизом. Пусть люди полюбят тебя так сильно, что забудут, почему должны бояться. Про Накахару Фуку и Кашимуру Кенске информации больше не существовало — Арахабаки всё-таки защищал своих последователей, даже если и недолюбливал некоторых из них. Не существовало нигде, кроме головы Накахары Чуи, поскольку чёрные дыры не могут изменить того, кто манипулирует гравитацией. Арахабаки поместил информацию в чёрную дыру и для мира она была уничтожена. Таково излучение Хокинга — чёрная дыра непрерывно излучает частицы, соответственно, в какой-то момент она должна вернуться в изначальное состояние, до попадания объекта. Вид излучения не зависит от природы попавшего тела, а значит — чёрная дыра уничтожает даже информацию. Чуя наконец сложил бумагу в бумажный самолётик и легонько запустил в сторону мусорного бака в кабинете. Бумажный самолётик плавно парил через всю комнату, охваченный алым свечением, пока не стал почти вертикальным и не упал на пол прямо перед баком. «Ты не попал,» — беззлобно заметил Арахабаки. Чуя хмыкнул. — Обычно я попадаю. Детектив Мурасе ни разу не упомянул, что хочет спасти Чую, потому что тот был его племянником. Чуя не думал, что это вообще имело значение.