Штиль - 17

Если вы думали, что быть шестнадцатилетним плохо, то семнадцать лет переедут вас поездом. Чуя встаёт, проверяет новости и рынок драгоценностей, который мало изменился со вчерашнего позднего вечера, когда он закончил разбираться с той бандой и делать вид, что не видит, как на него косятся подчинённые. У него теперь ещё больше обязанностей, чем было год назад, потому что об Верлена убилось слишком много и теперь это сказывается на работе. Объективно, Мори разменял девятнадцать из двадцати восьми имевшихся у него одарённых на Чую и Верлена. Это льстит, но только если тебе семнадцать и при этом у тебя в голове нет вечно бурчащего бога. «Мори ищет таких молодых Исполнителей, потому что им платить надо меньше,» — бурчит Арахабаки, пока Чуя едет из своей квартиры до офиса. Он не уточняет, откуда древний бог знает законы по трудоустройству несовершеннолетних. Старый рекламный баннер с лицом Липмана до сих пор не сняли, но болит уже не так сильно. Маячок, который Чуя нацепил на Дазая и который тот пока не скинул, судя по показателю пульса, пребывает в том же офисе. У Дазая очень специфичный пульс, его довольно трудно подделать, чем Чуя бессовестно пользуется. До Дазая это пока не дошло — он ведь не сидел, вслушиваясь в чужой пульс, пока медики добирались. Кому там Мори говорил, что алмаз полирует алмаз? Это наглая ложь, по крайней мере в их ситуации: алмаз перетирает другой алмаз в пыль своими выходками! …Надо будет зайти в лазарет, взять крепкие успокоительные и провести хотя бы два дня спокойно. На большее с Дазаем даже самых сильных успокоительных не хватает. «А по-моему тебе нужно не успокоительно, а крепкие антидепрессанты,» — тихо добавляет Арахабаки. Чуя фыркает. Не нужны, они оба это знают. Чуя и так слабо понимает, что он чувствует в любой момент времени, а антидепрессанты, достаточно сильные, чтобы исправить их ситуацию… «…И ему тоже.» И Дазаю тоже. Дальше едут в тишине.

***

Арахабаки умеет читать врачебный почерк. Это ставит Чую в слегка неловкое положение: приказы Мори, написанные вручную, обычно адресуются Хиротцу иногда с очень заметным «что блять с нашим боссом не так» подтекстом. Мори пишет исключительно врачебно — Хиротцу переводит. Чуе перевод не требуется. «Твой отец — военный врач, а мать училась на медсестру, если ты не помнишь. Я читал через плечо,» — ворчит Арахабаки, когда его об этом спрашивают. Почти полгода назад Чуя впервые получил приказ от руки и просто выполнил, не зная особенности врачебного почерка. Тогда особого внимания не обратили, но когда сейчас он прочитал приказ в присутствии Коё… «И… я почти уверен, что тебя по такому читать учили,» — продолжает бог после недолгой паузы, когда его, разумеется, игнорируют. Чуя конечно может думать в его сторону, но не когда Коё пытается вытянуть из него ответ на вопрос «Как?». Ане-сан занимает много мыслей. Это не плохо, но говорить с Арахабаки параллельно не получается. С этого момента Чуя получает ещё пачку не совсем, но обязанностей (как будто их до этого было блять мало). Рукописные приказы Мори переписываются его рукой и относятся куда надо. Дазай, судя по всему, не читает приказы Мори из принципа, считая, что если что-то реально понадобится, то тот скажет ему устно. Мори играет в любимчиков и у Дазая в этой игре перманентная позиция, так что правильно считает. (С математикой у Дазая кстати так себе, в сравнении с Чуей. Это приносит Чуе невероятное удовольствие.)

***

Подвал у Верлена комфортабельный. Со стороны даже не особо понятно, что это подвал — искусственные окна создают ощущение существования внешнего мира. Но Чую бьёт нервная дрожь каждый раз, как он сюда спускается. Он почти уверен, что это Арахабаки. Сам Чуя не боится подвалов, у него нет клаустрофобии, что с его историей даже немного чудо. — Здравствуй, Чуя, — Верлен даже улыбается. — Я рад, что мой младший брат наконец-то решил меня навестить, — тон у него насмешливый, но не когда он говорит «младший брат». Чуя уже давно не пытается отмахаться от этого титула, это несколько бесполезно, как показывает история. И опасно. Но Арахабаки это не смущает. «Пусти меня, я ему въебу,» — ноет он и Чуя едва сдерживается. От чего сдерживается, правда, от желания рассмеяться или всё-таки желания отпустить, не знает. Верлен… сложный, смесь чувств, которые Чуя к нему чувствует, по запутанности соперничает с чувствами к Дазаю и Овцам, а это уровень. — Верлен, — коротко приветствует его Чуя вместо того, чтобы взорваться Порчей. — Босс просил меня передать тебе, — он протягивает Верлену конверт с переписанными указаниями Мори. Пока тот раскрывает конверт и пробегается глазами по тексту, Чуя смотрит в потолок. «Пусти меня!» — продолжает ныть Арахабаки. Его тон очень похож на тон Дазая. — «Пусти меня, я въебу этому французу!» Ты что, теперь ещё и расист? Думает в сторону Арахабаки Чуя, держась за свою гордость и образ буквально ногтями. Если он начнёт смеяться перед Верленом, то от объяснений не отвертится. Где-то в глубине Чуя даже догадывается, что Арахабаки говорит так, только чтобы он чуть-чуть посмеялся. Но полностью осознает это не скоро. «Я ненавижу только французов и конкретно тех, кто считает тебя своим братом,» — оскорблённо выпаливает Арахабаки. Чуя прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. — «Они почти такие же ублюдки, как военные врачи! Пусти меня!» Вообще, если верить всё тому же Арахабаки, Кашимура Кенске был и военным врачом, и именно что французом, пусть и наполовину — от него Чуя и унаследовал рыжину волос, цвет для Японии нехарактерный. Так что это скорее всего что-то личное. — Всё понятно? — уточняет Чуя вслух. Верлен смотрит на него и коротко кивает. В указаниях Мори действительно нет чего-то особенно трудного в этот раз — Верлен ведь не выходит на миссии, а только обучает других убийц. — Тогда я пойду. — Даже не останешься поговорить с братом? — наклоняет голову Верлен. Арахабаки кричит. По позе, по тону и по взгляду понятно — Верлен знает, что он не останется. Знает, но всё равно просит. В этом они с Чуей всё-таки похожи. — Прости, нет. У меня дела, — и Чуя выскакивает из подвала с той скоростью, на которой он ещё как-то может сохранять собственное достоинство. Он прислоняется спиной к стене на лестнице и закрывает глаза. Воздух тут всё ещё стылый и холодный. Можно вопрос, Арахабаки? Думает Чуя в сторону запертого бога. В сознании мычат что-то утвердительное. Он человек? Арахабаки довольно долго молчит, Чуя даже начинает волноваться. Наконец в его голове звучит весьма неуверенное: «Не знаю.» После уже куда более короткой паузы он добавляет. — «Меня там, как ты понимаешь, не было. Способность может удержать только человеческая душа, так говорили в лаборатории, где ты стал моим сосудом. Но концепт души даже среди богов…» — он замолкает. Чуя вздыхает. Что ж, это было несколько ожидаемо. Никто не может ответить Дазаю на вопрос «что есть человек» так, чтобы тот наконец от них отстал. А Чуя пытался, поверьте. Наверное душа делает человека человеком, но что такое душа — вопрос едва ли не более хитровыебанный. Но Арахабаки бездушным не назвать, а он точно не человек. Почему ты так привязан именно к моей матери? Чуя усиленно думает эту фразу в сторону Арахабаки, но в ответ получает лишь короткое, ничего по сути не говорящее: «Она была моей последовательницей». Надо зайти в лазарет, кажется, он так сильно сжимал кулаки, что прорвал и перчатки, и кожу.

***

В лазарете как всегда была движуха. Мори ценил врачей, это все знали, так что власти у лазарета было побольше, чем у многих других. Дазай бегал от них едва ли не быстрее, чем от Чуи, потому что в отличие от него, медперсонал никогда бы его не добил. Чуя огляделся. Даже какая-то слишком сильная движуха и куча незнакомых лиц. В кабинете у врача, к которому было нужно ему, сидел и нервно трясся парень — Миямура-сенсей подготавливала шприц для взятия крови. — Миямура-сенсей, отстаньте от парня, — только и вздохнул Чуя. Рыжий паренёк воззрился на него как на призрака и умирающего одновременно — перечить врачам, а особенно Миямуре-сенсей, могли только они и Чуя, который в лазарете бывал чаще, чем в своём кабинете. — Он такой же как я, разве не видно? — Миямура-сенсей скосила на него глаза, но Чуе уже давно было всё равно на грозные взгляды. — Ты же понимаешь, что врать сейчас себе же хуже делать? — грозно уточнила она у пациента. Паренёк быстро закивал. Миямура-сенсей глубоко вздохнула, хлопнула перед ним стопкой бланков и кивнула на лежащую сбоку ручку. — Заполняй, поверю на первый раз. Если ты умрёшь у меня на операционке — воскрешу и сама убью. — Вы страшная женщина, Миямура-сенсей, — протянул Чуя. Медик только глаза закатила — даже на него не посмотрев. Миямура-сенсей не была похожа на врача ни в коей мере: она носила медицинский халат только в операционной, а лицом напоминала гангстера из американских фильмов. Чуя когда попал к ней в первый раз, даже выдохнул. Даже Арахабаки, недолюбливающий врачей как вид, признавал, что подход Миямуры-сенсей им подходит. Она не церемонилась, но и не считала пациентов бездумными овечками. Чуя заполнял свою больничную карту сам — от одной мысли об иглах и сдачи крови его потряхивало. — Где твоя стопка и стопка твоего суицидника — ты знаешь, — махнула она рукой. — У меня этих новичков сегодня, — она мотнула головой в сторону рыжего парня, заполняющего бумаги и косящегося на них каждые две секунды. — Всё утро провозилась, где только набрали? — судя по виду парня — на улицах. Нет, на его лице всё ещё остался налёт домашности, той же причёсанности, какой обладали те Овцы, которые сбежали из дома и оказались на улицах из-за конфликта с роднёй, но по этому парню видно было — не вернётся. — Какое подразделение хоть? — спросил его Чуя. Парень замялся. — Чёрные ящерицы, эм… Накахара-сан, — Чуя закатил глаза. Он сразу становился лет этак на десять старше, когда его называли по фамилии. А перед глазами сразу вставали воспоминания Арахабаки о его матери — к той обращались исключительно «Накахара-сан» и на вы. — Можно Чуя, — заметил он. — Чёрные ящерицы это хорошо, Хиротцу из кого угодно человека сделает. Может даже доживёшь до легального момента выпить, — парень подавился воздухом, Арахабаки внутри Чуи негромко захихикал. В мафии правила другие: если ты достаточно взрослый, чтобы убивать и умирать, то выпить тебе тоже можно. Это ведь не детский сад. — Вообще, Миямура-сенсей, я хотел чтобы вы посмотрели мои руки, — уточнил Чуя, когда вытащил из шкафа две стопки блистеров, перевязанных резинками: свою и Дазая. Заставить суицидника принимать прописанные лекарство было сложно. Так что Чуя их ему подмешивал. Если Дазай и замечал, то ничего не говорил. Чуя, соответственно, не спрашивал. Миямура-сенсей вскинула брови, но ладони Чуи осмотрела. Он опять сломал себе кость, в нескольких местах, точно в тех, где его же ногти впились в ладонь. И не заметил.