Часть 1

***

      Холодный ветер гнал по площади клочья серых туч, будто сама небесная твердь не желала взирать на то, что должно было свершиться. Народ толпился, давясь в тесноте, перешёптываясь, смеясь, а иные, хоть и запрещено законом — крестились украдкой. В воздухе витал запах жареных каштанов и сырой земли, но всё это перебивало другое — терпкий, металлический дух страха.       На высоком помосте, скрипя от каждого порыва ветра, болталась петля. Перед ней, с перекошенным от ужаса лицом, стоял осуждённый. Его руки, перетянутые грубым верёвками до крови, дрожали, а голос, сорванный в отчаянном крике, резал толпу, как нож. — Смилуйтесь! У меня семья! - он продолжал еще что-то выкрикивать, но его перебили. — Довольно! — король поднял руку, и площадь мгновенно затихла. Его тёмные глаза, холодные, как лезвие топора, скользнули по осуждённому без тени сожаления. — Предательство не имеет оправданий. Ты был его другом. Ты знал.       Рядом с королём, на резном кресле, сидел юный принц. Его пальцы судорожно сжали подлокотники, ногтями он вцепился в дерево, но лицо оставалось неподвижным — годы при дворе научили его скрывать эмоции. Однако взгляд его невольно скользил по толпе, выхватывая лица: старухи, крестящиеся дрожащими руками, солдаты, зевающие от скуки, купцы, обсуждающие, не поднимется ли после казни цена на шерсть… И вдруг — он.       На краю площади, в тени колоннады, стоял человек в тёмном плаще с капюшоном. Его лицо было скрыто, а глаза как будто сверкнули и принц почувствовал — незнакомец смотрит прямо на него. В этом взгляде не было ни страха, ни любопытства, лишь… знание. Он старался отвести от него взгляд и как только ему удавалось это сделать - тут же становилось плохо - руки дрожали, коленки подкашивались, на лбу выступал холодный пот. Казалось даже что его сейчас стошнит, но стоило взглянуть снова на магнит, как состояние приходило в норму, только слегка перехватывало дыхание — Отец... — принц едва слышно начал, но король уже махнул рукой. — Казнить.       Щёлкнул рычаг. Раздался душераздирающий хруст. Толпа ахнула — кто-то засмеялся, кто-то завыл.       А незнакомец в капюшоне медленно развернулся и растворился в переулке.       Принц почувствовал, как по спине пробежал холодок. "Кто этот человек? И почему он смотрел именно на него?". Он был благодарен ему, за то что отпустил его и теперь ему самочуствие снова стало нормальным.       Но спрашивать было бесполезно - никто не ответит.       Хорошо, что все это время рядом стоял его друг и слуга. - Даррен, все хорошо? - он обратился к принцу. - Махди, пойдем обратно, - мальчик схватился за голову, - Я устал.

***

             Там, где река Серебрянка, извиваясь, впадает в холодное море, высится королевство Брамано — каменный исполин, скованный железной волей своего повелителя. Город, обнесённый стенами высотой в десять копий, казался неприступной крепостью, но внутри его кипела жизнь, опалённая страхом и покорностью.       Границы столицы опоясаны бастионами, увенчанными острыми шпилями. Ворота — чёрные, окованные железом — на рассвете скрипели, пропуская купцов, а на закате захлопывались с глухим стуком, словно пасть ненасытного зверя. Стража в тяжёлых латах днём и ночью обходила стены, и каждый, кто пытался бежать, находил свою смерть на кольях у дороги.       Город был лабиринтом узких улочек, где каменные дома, словно старые воины, теснились друг к другу, делясь теплом и сплетнями. Крыши, покрытые серым шифером, сливались с хмурым небом, а из труб валил дым — густой, как мысли горожан. Бедняки ютились в тесных кварталах у реки, где воздух пропитан запахом рыбы и болотной тины, а богачи строили особняки ближе к замку, украшая их резными драконами — символом королевской власти.       В самом сердце города раскинулась Великая Площадь — место казней, праздников и торговли. Здесь стояли ряды лавок, где купцы с криками заманивали покупателей: — *Свечи восковые! Лучший мёд! Кинжалы из южных земель!* Но главным украшением площади был эшафот — почерневший от крови и дождя.       Над городом, как грозный страж, возвышался королевский замок — массивный, с башнями, уходящими в свинцовые тучи. Его стены, сложенные из тёмного камня, поглощали солнечный свет, а узкие окна-бойницы следили за городом, словно глаза недремлющего дракона. У главных ворот стояли статуи прежних королей, но лица их были стёсаны — нынешний владыка не терпел чужих теней.       Когда-то в Брамано звенели колокола, а храмы, украшенные мозаиками, собирали толпы молящихся. Но король объявил её *ересью*. — *Только Единый Бог дарует силу!* — гремел его указ.       Храмы снесли, иконы сожгли, а священников, отказавшихся отречься, повесили на тех же площадях, где они когда-то проповедовали. Теперь люди шептали молитвы в подполье, а на улицах стояли алтари нового культа — безликие, с высокими башнями "храмы"       Но даже железная воля короля не могла стереть память. В тёмных переулках ещё шептались легенды о Предигере — том, кто, кажется, выжил после чистки. Говорили, он ходит среди людей, скрывая лицо под капюшоном, а еще что собрал отряд, прячется где-то в лесу и ждёт часа, когда сможет остановить тиранию...       А пока — город жил. Боялся. Покорялся. И ждал. *** - Я устал, - Даррен почти съежился, обхватив голову, - Давай уйдем, Махди.       Как бы сам Махди не хотел уйти - без разрешения не мог. Только после того, как король величественно поднялся со своего деревянного трона, взглянул еще раз на висящего и, махнув бархатным плащом, удалился в свои покои, Махди ответил: - Пойдем, тебе нужно лечь спать, - парень взял Даррена под руку и они неспеша направились в его спальню.       В спальне царил мягкий сумрак, окрашенный золотистыми бликами заката, пробивающимися сквозь тончайшие занавеси из лилового шелка. Они колыхались от вечернего ветерка, отбрасывая на стены причудливые узоры, словно живые тени.       Кровать, вырезанная из эбенового дерева, была настоящим произведением искусства – её изголовье украшали витые колонны, увенчанные серебряными драконами с глазами из тёмного аметиста. Шелковое покрывало, цвета спелой сливы, переливалось при малейшем движении, а подушки, набитые лебяжьим пухом, казались облаками в этом царстве изящества.       У камина, облицованного резным мрамором, мерцали огни – не грубые поленья, а ароматические свечи в позолоченных подсвечниках, наполнявшие воздух тонким запахом сандала и ладана. Над камином, в золочёной раме, висел портрет королевы – матери принца, написанный так искусно, что казалось, её печальные глаза следят за каждым, кто входит в комнату.       В углу, на столике из полированного чёрного дерева, стоял изысканный сервиз – хрустальный графин с вишнёвым ликёром и две тончайшие фарфоровые чаши, расписанные вручную. Король, ценивший утончённость во всём, лично выбрал их для сына, чтобы тот учился наслаждаться прекрасным даже в малом.       Но самой загадочной деталью спальни было окно. Широкое, с витражными стеклами, оно выходило на площадь, и когда солнце садилось, разноцветные блики танцевали на полу, как призраки былых времён.       Даррен стоял у этого окна, задумчиво наблюдая, как последние лучи солнца догорают на крышах города. Где-то там, в сгущающихся сумерках, снова мелькнул чёрный капюшон.       Он вздрогнул и отошёл, будто обжёгшись.       Вечерняя молитва "нового храма" разнеслась над городом, напоминая: *король наблюдает*.       И даже здесь, в этой комнате, полной изящества и красоты, принц не чувствовал себя в безопасности.