Часть 1

Снег сыпался тихо, как будто кто-то ронял его с ладоней, расплываясь в воздухе. Между елей стояла глухая, почти вязкая тишина, даже птицы замерли, будто сама природа затаила дыхание, выжидая. Цзян Фэнмянь шёл, плотно сжав губы, каждый шаг давался с трудом. Он нёс на руках сына. Цзян Ваньинь был без сознания, всё его тело обмякло, как тряпичная кукла. Один рукав был разорван, под ним вился уродливый след от укуса, распухшего, багрово-синего, с чёрными нитями яда, уже заползающими под кожу к шее. Лихорадка жгла мальчика. Кожа пылала и одновременно казалась ледяной. Он что-то бормотал, держа пальцы сжатыми, словно в них спасение. Фэнмянь не смотрел на сына. Он смотрел вперёд, на каждый излом корня, на трещины в земле. Путь был труден, особенно с телом ребёнка на руках, но останавливаться было нельзя. Они отрезаны от остальных. Спутники потерялись во время схватки, когда тварь выпрыгнула из ущелья с гнилым хрипом и запахом мертвечины. Он даже не успел скомандовать отступление. Молниеносный удар и Цзян Чэн оказался на земле. Грудь его вздымалась в спазмах, глаза закатывались. Яд нечисти работал быстро. Они нашли пещеру. Маленькую, сырую, со следами лисьих когтей на стенах и остатками костей в углу, но там было сухо, и снег туда не добирался. Он выложил лекарства, что были с собой, нашёл среди этого настой от жара и боли, но понимал, против яда этого будет мало. Он сидел, наблюдая, как подрагивают веки Цзян Чэна. Как губы его открываются, но голос не выходит. Как сквозь сон он зовёт... его? — Отец... — выдохнул мальчик, и этот звук ударил по Фэнмяню сильнее, чем любое проклятие. Он сжал руку сына. — Я здесь, — тихо сказал он. — Всё будет хорошо. И впервые за много лет он увидел, как пальцы Ваньиня крепко-крепко обхватили его ладонь, словно тот боялся, что отец исчезнет, как всегда. Но он не исчез. Три дня они оставались в пещере. Три дня Цзян Фэнмянь не отходил от сына. Он убирал мокрые волосы с раскалённого лба, поил настоями, клал тряпки пропитанные снегом на грудь, чтобы сбить жар. Он говорил тихо, глухо, незаметно для себя. Рассказывал, как когда-то сам был укушен подобной тварью. Как выжил. Ваньинь слушал. Иногда улыбался. Ему было тепло. Он не помнил, когда отец в последний раз гладил его волосы. И уж точно не помнил, чтобы тот называл его по имени, не в крике. Сейчас он называл. — Ваньинь, выпей. Это горько, но нужно. Ты сильный. Он слушался. Прятал лицо в его рукав, жаловался на головную боль, на тошноту, на озноб. А потом шептал: — Не уходи ладно? Не оставляй. Фэнмянь не отвечал. Лишь ещё крепче сжимал его в объятиях. На четвёртый день лихорадка начала спадать. — Тебе лучше, — сказал он, наблюдая, как Ваньинь слабо кивает, но в глазах уже есть свет. — Лучше, — хрипло подтвердил тот и, удивив самого себя, добавил: — Спасибо. Фэнмянь замер. Что-то сжалось внутри. Он хотел сказать, что не надо благодарностей. Что это просто долг отца. Но проглотил слова. Сын снова улыбался ему. Тепло. Уверенно. С тем детским доверием, которое он думал, давно утеряно. Они шли обратно медленно. Фэнмянь нёс его ещё часть пути, потом помогал идти. Снег уже почти растаял, запах весны стелился под ногами. Цзян Чэн был счастлив. Впервые за долгое, долгое время. Юньмэн встретил их солнечным утром. Вода мирно шумела, птицы пели над крышами, сливаясь с голосами учеников во дворе. Всё казалось таким же, как и до отъезда. Даже слишком. Ничего не изменилось. Кроме Цзян Чэна. Он шёл медленно, под руку с отцом, всё ещё слабый, хотя лихорадка уже ушла. Улыбался тем, кто кланялся им с уважением, не глядя в глаза. Смотрел по сторонам, вдруг матушка... потом вспоминал: её уже нет. Во дворе их ждали Вэй Усянь и Цзян Яньли. А-Ли радостно вцепилась в рукав его одежды: — А-Чэн! Наконец-то! Он заставил себя улыбнуться и обнял её в ответ. Вэй Усянь стоял рядом, насупленный, но с облегчением в глазах: — Ну ты и вымотал нас всех. Я думал, ты уже, — он поднёс пальцы к горлу, — ну, того. Прямо как герой в хромой сказке. — Прямо как ты, — хрипло ответил Цзян Чэн. Усмехнулся, почти по-настоящему. Но в груди уже тянуло пустотой. А потом отец разжал пальцы на его плече и отступил на шаг. Глубоко вздохнул. И пошёл. В сторону павильона. Цзян Чэн обернулся. — Отец?.. Фэнмянь уже отдавал приказы. К нему подбежал старейшина, за ним один из старших учеников, шепча на ухо что-то важное. Ещё мгновение и он исчез из виду. Не обернулся. Не сказал ни слова. Прошло два дня. Фэнмянь не зашёл. Ни утром, ни вечером. Ни на ужин, ни на обед. Ни разу не спросил: как он себя чувствует? Не кружится ли голова? Спит ли нормально? Цзян Чэн просыпался в холоде, в комнате сквозило. Вставал, шелестя одеялом, и снова ложился. Ему казалось, что он слышит шаги отца за дверью. Но это был только ветер. Он смотрел на стену, потом на свои руки. Рана заживала, кожа стянулась, остался след. Ему хотелось снова туда, в ту пещеру. В то странное время, где всё было плохо, но впервые хорошо. Теперь было просто пусто. Он не знал, что делать. Он просто сидел. — Эй, А-Чэн, — голос Вэй Усяня пробился сквозь тишину, как ложка в хрупкую фарфоровую чашку. — Ты собираешься тут гнить? Или пойдёшь со мной? Цзян Чэн не ответил. Вэй Ин уселся прямо на пол, облокотившись на кровать: — Ну давай, не молчи. Я принёс пирожки. С мясом, которые ты любишь. Шицзе сказала, что ты целыми днями тут как привидение. Даже кот с кухни больше двигается. — Не хочу есть, — тихо, но жёстко. — Тогда идём со мной. Я нашёл сеть, хочу проверить, есть ли рыба. Помнишь, как в прошлый раз мы… — Вэй Ин, — перебил он, не глядя, — иди. — Чэн… ты... — Иди. Мне не до тебя. Тишина. Потом шаги. Тихие. Осторожные. Вэй Усянь вышел, не хлопнув дверью. Цзян Чэн остался сидеть. Одеяло сбилось, в комнате было холодно. Он смотрел на зажившую рану и вдруг стиснул зубы. Он ненавидел это чувство. Когда всё было и отняли. Когда тебя держали и бросили. Когда ты нужен был только тогда, когда умирал. Он лёг на бок, свернувшись как ребёнок. И сжал кулак, так, что ногти врезались в ладонь. Он не заплакал. Он не умел. Он просто дышал, резко, неравномерно, до боли в груди. Потом поднялся и подошёл к окну. Смотрел на павильон отца. Там ещё горел свет. Он занят. Он всегда занят.