Часть 2

Цзян Чэн сидел в своей комнате, прислонившись спиной к стене, закутавшись в одеяло, как будто в панцирь. День клонился к вечеру, в окна лился мягкий свет. На полу лежали свёрнутые свитки, принесеный Вэй Ином пирожок так и остался нетронутым на подносе. Голова была пустая, как высохший колодец. Он считал вдохи. Один… два… три… Фэнмянь ни разу не зашёл. Ни словом, ни взглядом. Ни «как ты себя чувствуешь», ни даже «не мешай». Может, он просто забыл? Нет. Он не забыл. Тогда… всё снова стало, как раньше? Да. Стало. Цзян Чэн притянул одеяло к груди. Оно пахло дымом и лекарствами, воспоминанием о той пещере. О мягком голосе отца, о руках, которые держали его, когда бред ломал сознание. Он тянул это ощущение, как плед с запахом давно умершей надежды. Он не хотел возвращаться в реальность. В реальности его не существовало. Он был шумом. Обузой. Ненужным напоминанием о жене которую не любил, а потом и вовсе умершей. О несбывшихся надеждах. Сыном, который не стал таким, как хотелось. А тогда… Тогда я был важен. Потому что умирал. Он выдохнул. Тело дрожало от холода, но не от зимы. Поздно ночью он встал. Комната окутана темнотой, слышны только стрекот насекомых и слабое потрескивание лампы на внешней веранде. Он подошёл к сундуку, отодвинул на дне стопку рубашек. Нашёл там шкатулку с иглами, нитками и лечебными бальзамами. Его рука дрожала. Я просто хочу, чтобы он снова… Чтобы он снова смотрел на меня. Заботился. Хоть немного. Он сел на пол. Сделал глубокий вдох. Достал тонкий, острый нож из набора. Он поднёс его к коже на ноге, чуть выше колена. Там, где никто не увидит. Он не думал. Просто вёл лезвие. Медленно. Осторожно. До первой крови. Потом сильнее. Резь. Потом тёплая струйка, как дыхание на коже. Боль сначала тихая, потом рвущая, но настоящая. Она заполняла грудь, будто глоток воздуха после долгого подводного пребывания. Он чувствовал. Он прижал тряпку, перемотал, немного улыбнулся. Через боль, впервые за много часов. Завтра станет хуже. Я пошатаюсь. Упаду. Скажу, что, ранили на тренировки. Утром он спустился на завтрак. Лицо бледное, губы сухие, глаза красные. Цзян Яньли бросилась к нему: — А-Чэн, ты в порядке? Он кивнул. Сделал два шага и зашатался. Поддерживающие руки Вэй Ина, тут же оказались рядом. Вэй Ин выглядел испуганным: — Что с тобой? Эй, ты весь мокрый… ты опять бредишь? — Просто…. Вчера на тренировки полоснули — прошептал Цзян Чэн, не глядя в глаза. — Пожалуйста… не шуми. Через полчаса он лежал в своей комнате. Служанка принесла настои. Кто-то позвал лекаря. И наконец дверь отворилась. Он услышал шаги. Уверенные. Тяжёлые. — Как он? Голос. Его голос. Отца. Цзян Чэн закрыл глаза. У него дрожали пальцы. Он хотел что-то сказать, но вместо этого тихо улыбнулся. Как ребёнок, которому снова протянули руку. Получилось. Он снова стал нужным. Дни потекли вязко, как густой отвар, забытый на огне. Цзян Чэн почти не вставал. На завтрак выходил в сопровождении Вэй Ина. Потом снова под одеяло, в темноту комнаты, среди запаха трав и крови. Один из настоев, который приносили по настоянию отца, он выливал в окно. Другой глотал, но потом вызывал у себя рвоту. Два пальца в горло и дело в миске. Лёгкость. Головокружение. Слабость. А главное внимание. Сначала от сестры: она суетилась, прикладывала тряпки ко лбу, гладила по плечу. Потом от Вэй Ина: тот приносил фрукты, болтал, пытался развеселить. Иногда раздражал, но… по крайней мере, не игнорировал. И, наконец от отца. Фэнмянь стал приходить по вечерам. Коротко, осторожно, почти по привычке. Садился у постели, смотрел, спрашивал о самочувствии. Молчал больше, чем говорил, но его присутствие резонировало в теле Ваньиня, как удар в барабан. «Если я снова стану здоров он исчезнет. Снова. Мне нельзя выздоравливать. Мне нельзя быть сильным. Только слабость делает меня его сыном». Он знал, что мысль гнилая. Что мать пусть мертва, но никогда бы не позволила думать так. Но мать мертва. А отец жив, и только это имеет значение. Всё начинало казаться рутиной: подогретый клинок по коже, как стежок по ткани; снег под босыми ногами на ночной веранде; тяжёлый груз рвоты и обезвоживания, скрытый за лихорадочной улыбкой. Он врал о боли, добавлял себе жара, натирая кожу перцем, заставлял себя падать на глазах слуг. Всё, лишь бы его увидели. И они видели. Фэнмянь всё чаще стал откладывать дела вечером. Подолгу сидел у кровати. Иногда просто молча смотрел на сына, иногда читал что-то вслух воспоминание о прошлом. Иногда поправлял покрывало, трогал лоб, словно проверяя, не осталась ли температура. Цзян Чэн пил эти мгновения, как воду в пустыне. Вечерами жил. А утром снова ломал себя. Но даже в этой системе был сбой. Однажды вечером Фэнмянь не пришёл. Цзян Чэн прождал, лёжа на боку, глядя на дверь. Пальцы перебирали край подушки. Часы тикали, словно отмеряя шаги, которых не было. «Забыл? Нет, его вызвали… наверное, что-то срочное. Завтра придёт». Не пришёл и завтра. Ни утром, ни вечером. Вэй Ин заглянул, предложил прогуляться по саду. Цзян Чэн почти сорвался: — Оставь меня в покое! — Эй… я просто… — Сказал уйди! Дверь захлопнулась. Тишина сдавила виски. Он больше не придёт. Всё возвращается к исходной точке. Я пустое место. Он спустился в подвал. Где хранили горючее, ткани, заготовки. Где пахло углём, маслом и тлелой сыростью. Там была старая печь, давно неиспользуемая, и связка факелов. Он разжёг один. Огонь вспыхнул жадно. Он поднёс ладонь. Потом другую. Сначала было тепло. Потом больно. Потом очень больно. Кожа зашипела, запеклась. Он не отдёрнул рук. Стоял, пока не осознал, что тело дрожит неконтролируемо, пока не стало страшно, по-настоящему страшно. Он уронил факел, рухнул на пол, прижав ладони к груди, задыхаясь от боли и едкого дыма. Глаза налились слезами. Когда его нашли, он был без сознания. У него был жар, руки покрыты ожогами. Вэй Ин орал на всю резиденцию, Цзян Яньли всхлипывала, целовала его в лоб, даже старшие ученики метались, вызывая лекарей. Но Цзян Фэнмянь… Он тоже был там. Он стоял в дверях, бледный, сжав кулаки. Его взгляд не отрывался от сына. В тот миг в нём впервые появилось сомнение. Он всматривался в Цзян Чэна, как будто пытался сопоставить осколки. Почему? Почему он всё время ранен? Почему с каждым днём всё хуже? Фэнмянь проснулся глубокой ночью. Что-то, едва уловимое тревожило, не звук, не свет, но тишина, глухая и вязкая, как омут. Он сел на постели, склонил голову набок. Не было ни пения сверчков, ни привычного скрипа веток под окнами. Только сердце билось быстро, будто заранее зная: что-то не так. Он встал, не надевая обуви, прошёл босиком по коридору, на ощупь. Его тянуло туда, где было что-то важное, но потерянное. Улыбка сына. Дом, который когда-то был домом, а не смертью из камня и ожиданий. Внизу пахло дымом. — Что за… Он побежал. Фэнмянь стоял над лежащим на полу сыном и не мог дышать. Обожжённые руки. Обугленная ткань. Запах горелой кожи. Старый факел. И рядом ни капли страха. Ни крика. Ни зова. Он слышал, как за спиной кричит Вэй Ин. Как прибежала служанка с водой. Как А-Ли бросилась к брату. Всё, что происходило вокруг было как сквозь вату. Он видел только Ваньиня. Тот лежал вразвалку, без сознания, в пятне копоти, обхватив обожжённые ладони, словно защищая своё собственное разрушение. «Он мог… он мог умереть. Он мог… Я бы даже не узнал, почему. Не понял. Я… Я не понял ничего». Когда лекари сказали, что Цзян Ваньинь выживет, что ожоги не смертельны, Фэнмянь только кивнул. Он не чувствовал облегчения. Внутри звенела пустота. Он не отходил от кровати почти сутки. Сидел, положив руку на одеяло. Смотрел на зажжённую лампу. Молчал. Отказывался есть. Он пытался вспомнить, когда всё стало так. Когда сын стал для него чужим. Когда перестал смотреть в глаза. Когда его улыбка стала сдержанной, натянутой. Когда в нём появилось это мёртвое спокойствие. «Ты всё время работаешь, отец». «Я понимаю, ты занят». «Ничего, не беспокойся. Я справлюсь». Фразы, которыми мальчик пытался не мешать. Фразы, в которых слышался страх быть назойливым. Фразы, которые он, Фэнмянь, слышал и принимал как обыденность. «Это ведь хорошо, когда сын не хнычет, не жалуется. Это значит, он вырос. Он справляется. Я могу быть спокоен». Но теперь он видел: ошибся. Когда Ваньинь пришёл в себя он просто молча смотрел на свои руки. Даже не спросил, насколько они повреждены. Не удивился, что отец рядом. Не улыбнулся. И не испугался. И вот тогда Фэнмянь испугался сам. Потому что впервые не узнал своего сына. «Что ты сделал, А-Чэн…? Почему?.. Почему ты не позвал?.. Почему ты не остановился?.. Я... Я ведь был рядом. Хоть немного, хоть вечером, я… Разве этого было так мало?..» И ужаснее всего было осознание: Всё это время он был рядом. Он просил. Молчаливо, с болью. А я… Я был занят. Я просто был занят. Фэнмянь не был человеком, который легко плачет. Но ночью, когда двор утих, а лампы погасли, он сидел у кровати сына и прижимал к губам его забинтованные пальцы. Он не знал, как просить прощения. Он не знал, как повернуть время вспять. Он не знал, сможет ли исправить хоть что-то.