Часть 6

Дождь не шёл, но воздух был мокрый, липкий, вязкий, будто предвещал бурю. Тучи нависли над Юньмэном, сжавшись в серую куполоподобную массу. Вэй Усянь шёл по коридору в сторону главы клана, не замечая ни стражи, ни света от фонарей. Он не думал, не мог. В груди сидел тугой клубок, перекатывающийся между горлом и сердцем. Цзян Чэн. Его брат. Его глупый, упрямый, гордый А-Чэн… стоял в комнате, выплёвывая лекарство, вяло, как будто ждал, когда его на этом поймают. А потом смотрел на него с мольбой, дрожащими губами просил не рассказывать. Как будто стыдно. Как будто всё это его вина. А-Чэн слабел на глазах. Не ел. Не спал. Ожоги, шрамы, ссадины… «Я не помню. Я не знаю». А-Чэн никогда не был хорошим лжецом. Вэй Усянь знал это с детства. Он распахнул дверь, не стучась. Цзян Фэнмянь сидел за низким столом, склонившись над свитками. В комнате пахло чаем и чернилами. Всё было идеально до мельчайшей детали: порядок, тишина, даже то, как ровно была разложена кисть рядом с запечатанным письмом. Глава клана не вздрогнул от вторжения, даже не удивился. Он только поднял взгляд: — Ты не в своей комнате? Вэй Усянь застыл, стиснув зубы. Долго смотрел на него, не двигаясь. Потом прошёл внутрь, прикрыв за собой дверь. — Я не смог туда пойти, — выдохнул он. — Что-то случилось? Как будто не знает. Как будто ничего не видел. Как будто это не он уходит, едва А-Чэн начинает открывать глаза. Не он возвращается к работе, даже не взглянув. Не он снова и снова оставляет Цзян Чэна за спиной. Вэй Усянь почувствовал, как внутри всё кипит. — С ним что-то случилось. А вы и не заметили. Цзян Фэнмянь выпрямился. Не резко, не с тревогой. Спокойно. По-глупому спокойно. — Он болен. Я в курсе. Я делаю, что могу. Вэй Усянь сжал кулаки. Он прошёл чуть ближе. — Нет, вы ничего не делаете. Когда вы проходили... Он был… — голос дрогнул, и Вэй Усянь глотнул воздух. — Он был как будто живой впервые за много лет. Он улыбался. Он ел. Он говорил со мной. Он дышал. Вы приходили и он верил, что нужен. Что важен. — Он важен — тихо сказал Цзян Фэнмянь. — Тогда почему он ломает себя?! — голос Вэй Усяня сорвался, он сделал шаг вперёд. — Он травит себя! Он сжигает себе кожу! Он перестаёт есть и теряет сознание, лишь бы вы обратили на него внимание! Цзян Фэнмянь молчал. И это молчание было худшее из всего. — Я не говорю вам это, чтобы вас упрекнуть, — голос Вэй Усяня дрожал. — Но он умирает. Потихоньку. И делает это своими руками. Потому что думает, что иначе вы снова исчезнете. — Почему ты думаешь, что я исчез? — Потому что я вижу. Каждый день. Каждый раз. Я вижу, как он вслушивается в шаги. Как смотрит в окно. Как замирает, когда вы проходите мимо и даже не оборачиваетесь. Как сжимает обгоревшие руки, потому что вы снова и снова делаете вид, что он просто ученик. Один из многих. Не ваш сын. Цзян Фэнмянь опустил глаза. — Я… — начал он, но замолчал. Молчание длилось долго. Вэй Усянь впервые видел его таким. Не хмурым, не строгим, не отстранённым, а будто растерянным. Это пугало. — Я не знал, — произнёс наконец глава. Тихо. Сухо. Почти беззвучно. — Я правда не знал, что… всё так. Что он… дойдёт до этого. — Потому что не смотрели. Потому что не спрашивали. Потому что вы уходили, когда он тянул к вам руки. Вэй Усянь провёл рукой по лицу. Сердце колотилось, и всё было настолько на пределе, что хотелось кричать или бить, или плакать. Он выдохнул и уже тише сказал: — Он не должен был себя калечить, чтобы почувствовать, что его любят. Цзян Фэнмянь долго не отвечал. Потом тихо, словно сам себе: — Я поговорю с ним. — Не разговаривайте, если не собираетесь быть рядом. Ему не нужен очередной визит ради галочки. Вэй Усянь повернулся к выходу. Но, остановившись на пороге, прошептал: — Вы всё ещё можете что-то изменить. И ушёл, оставив после себя гулкую, звенящую тишину, в которой Цзян Фэнмянь остался один. С собственными мыслями. Боль? Вина? Что-то глухое, давящее, как комок под сердцем, с каждой минутой становящееся всё тяжелее. Он сидел неподвижно, уронив руку с кистью на стол. Чернила растеклись по свитку, но он даже не заметил. В голове медленно, неизбежно всплывало лицо. Её лицо. Юй Цзыюань. Он вспомнил, как однажды, когда Цзян Чэну было года два, он пришёл в её покои и увидел, как она укладывает мальчика спать. Тихо, аккуратно, с каким-то обострённым вниманием будто боялась, что тот исчезнет. Он стоял в дверях, не входя, и она тоже не обернулась. — Он тебя не узнаёт, — сказала она тогда. — Он улыбается, когда ты приходишь, но не знает, как выглядит твоя рука. Он знает мою. Твою нет. Он тогда ничего не ответил. Просто ушёл. Как всегда. Он вспоминал её глаза. В них не было упрёка, только усталость. Она не просила. Никогда. Она просто жила рядом, будто на чужой территории, которую нельзя трогать. И всё же, всегда защищала. Цзян Яньли, Цзян Чэна, Вэй Ина, даже его. Особенно его. «Я никогда не знала, любишь ли ты меня», — Он услышал это во сне, через несколько дней после её смерти — «Ты хороший муж, но ты как тень. Ты рядом, но никогда не здесь». Он не умел говорить. Словно каждое признание любви слабость. Словно нежность не для главы клана. Словно чувствовать нельзя. И теперь… Теперь он видел, как его сын смотрит в окно так же, как когда-то Юй Цзыюань смотрела на него, когда думала, что он не видит. С надеждой. С отчаянием. С мольбой, зажатой в уголках глаз. Они были похожи. Упрямые. Стойкие. Стальные и хрупкие одновременно. Оба любили молча, до разрушения. Он сжал ладони. Он потерял Юй Цзыюань. И она умерла, не зная, что он любил её. Не зная, что он смотрел на неё каждую ночь, когда она спала. Что именно она удерживала его от падения. А теперь… Теперь он теряет сына. Точно так же. Из-за той же немоты, той же холодной стены. И вдруг страшно. Он вспомнил, как Цзян Чэн в детстве бегал по двору, громко кричал, хватал его за рукав и тянул посмотреть, как он нарисовал меч. Он тогда улыбался, но не подошёл. Не стал. Потому что дела. Потому что поздно. Потому что он всегда думал: «Успею потом». И вот теперь мальчик молчит. Боится дышать. Режет себе кожу. Только бы отец остался. Цзян Фэнмянь медленно поднялся. Остановился у окна. Небо было всё такое же свинцовое. «Он не должен был себя калечить, чтобы почувствовать, что его любят». Слова Вэй Усяня. Слишком правдивые. Он выдохнул. Юй Цзыюань бы сказала: «Поздно, это когда ты больше не можешь сказать ни слова. А пока можешь иди». И он пошёл. Скоро стемнеет. А его сын снова будет один. Цзян Фэнмянь постучал в покои сына. Не как глава клана, как отец. Осторожно, словно просился не внутрь комнаты, а в сердце. Тишина. Он ждал и только потом тихо открыл дверь. Цзян Чэн лежал, уткнувшись в подушку, свернувшись в клубок. Одеяло сбилось, волосы растрёпаны, шрамы на шее и запястьях в тусклом свете лампы казались чернильными пятнами. Он не повернулся. Не пошевелился. Цзян Фэнмянь сел рядом. Молча. Положил на стол корзину с фруктами, снял верхние одежды, как будто собирался остаться. Он не знал, с чего начать. Тысяча слов стояли в горле, как камни. И вдруг он просто сказал: — Я не умею быть хорошим отцом. Цзян Чэн вздрогнул. — Я не знаю, как говорить, когда чувствую слишком много. А чувствую я… — он сделал паузу, сжал ладони. — Слишком много. Особенно к тебе. Цзян Чэн медленно приподнялся. Его лицо было бледным, в глазах настороженность. Он смотрел будто не узнавал. — В детстве, — продолжал Фэнмянь, — ты любил хватать меня за рукав и рассказывать, как ты нарисовал меч. Или как ударил тренировочного манекена. Я помню. Всё помню. Даже когда казалось, что не слушаю. Я слышал. Всегда. Он чуть приблизился. Цзян Чэн не отстранился, только медленно опустил глаза. — И я гордился тобой. С того дня, как ты родился. А когда ты научился ходить, я боялся, что ты упадёшь, но не подходил. Потому что думал: «Пусть будет сильным». Я думал, что так будет лучше. Что молчание защита. Что холод часть воспитания главы. Голос его сорвался. — Но я ошибался. Тишина. Только лампа потрескивала. — Ты не должен был страдать, чтобы я увидел тебя. Ты не должен был думать, что нужно ломать себя, чтобы я остался рядом. Это… это моя вина. Он замолчал, а потом совсем тихо, глухо: — Я люблю тебя, А-Чэн. Всегда любил. Просто... не знал, как это сказать. Что-то в выражении Цзян Чэна дрогнуло. Он попытался выпрямиться, губы задрожали. В глазах не слёзы даже, а нечто другое: неуверенность. Не смелость, а ломкое: «Ты правда это сказал?» — Правда? — прошептал он. — Правда, — повторил Фэнмянь. Он наклонился ближе, положил руку на плечо сына, аккуратно, будто боялся, что тот рассыплется. — Ты моя гордость. Даже когда злишься. Даже когда молчишь. Я... жалею только об одном. Что ты узнал это слишком поздно. И тогда Цзян Чэн подался вперёд, прильнул к нему, сжался в его объятиях, и впервые за долгие месяцы, если не годы разрыдался при других. Без слов, без сдерживания. Как мальчик. Как сын. Цзян Фэнмянь держал его, гладил по голове и больше ничего не говорил. Не нужно было. Всё уже было сказано.