Часть 5

— Отец, — голос Цзян Чэна был тихим, будто неуверенным. Они сидели у раскрытого окна. Дневной свет падал на постель мягкими полосами, и в воздухе витал терпкий запах груши, очищенной и порезанной на тонкие дольки. Фэнмянь кормил сына почти молча, долька за долькой, терпеливо, осторожно, как младенца. Цзян Чэн был бледен, плечи его всё ещё дрожали от недавнего притворства, но он не отводил взгляда от лица отца. Фэнмянь откинулся чуть назад, вытер руки салфеткой. — Да? А-Чэн сглотнул. Пальцы сжались в одеяле, разрывая чуть зажившие ожоги. — От чего… матушка умерла? Наступила тишина. Ветер вздохнул в окно, тронул волосы отца и разметал лёгкие занавески. Цзян Фэнмянь не ответил сразу. Он смотрел вперёд, будто не на сына, а куда-то сквозь него, в прошлое. — Ей тогда было двадцать восемь, — сказал он наконец. — И тебе четыре. Яньли восемь. Цзян Чэн молчал. Он не помнил. Ничего. Только ощущение: в доме вдруг стало пусто. Прохладнее. Тише. — Она ушла на ночную охоту, — голос отца стал жестче. Он не собирался смягчать. — Туда же пошли трое адептов, двое старших, один младший. Все пропали. Мы ждали три дня. А потом нашли их тела. Он замолчал. Сжал кулак, развернулся. Его веки опустились, как будто от тяжести боли, к которой он давно привык, но которая не ушла. — Их нашли в ущелье, — добавил он глухо. — Все были… искалечены. Почти неузнаваемы. Но она… — пауза. — Мы опознали её по клинку. По остаткам узора на рукаве. По заколке, что я ей подарил. Цзян Чэн не шелохнулся. Только дышал медленно и неровно, будто горло сжималось от чего-то невидимого. — Почему… ты раньше не говорил? — прошептал он. Фэнмянь посмотрел на него. Тихо, очень долго. — А что бы ты понял в четыре года? Цзян Чэн отвёл взгляд. Слез не было. Только глухая пустота в груди. — Я бы запомнил, — сказал он. — Я бы хотя бы знал. Фэнмянь придвинулся ближе. Его рука легла на плечо сына тёплая, тяжёлая. — Я думал, так будет легче, — сказал он. — Я думал… что лучше забыть. — А я не забыл, — выдохнул Цзян Чэн. — Я просто всё это время ждал, когда ты скажешь. Хоть что-то. Он наконец поднял глаза. Прямо в глаза отца. С усталостью. С болью, в которой больше не осталось детства. Фэнмянь молчал. Но в его взгляде впервые за долгое время читалась не только сдержанность. Вина. И, может быть, что-то ещё. Пугающее. Ощущение, что он многое упустил. Слишком многое. Он вошёл в покои бесшумно, как всегда. Не потому, что хотел красться, просто умел. Да и что красться, если он сто раз уже заходил вот так, без предупреждения. Вэй Усянь нёс в руках чашу с тёплым травяным отваром, пахнущим жгучим имбирём и чем-то горьким, чуть металлическим. Цзян Яньли сама его сварила, настояла, остудила до нужной температуры и велела: «Отдай Чэну. Убедись, что он выпьет». Он зашёл. Дверь скрипнула, но с кровати ни звука. Цзян Чэн сидел у окна, сутулясь, в ханьфу, спадающем с одного плеча. Волосы чуть влажные, видно, обмылся только что. Бледный, с синими тенями под глазами, с привычно сжатыми губами. С руками которые потихоньку начинали функционировать. Он повернулся, когда Вэй Усянь подошёл ближе. Но не успел сказать ни слова. Вэй Ин протянул чашу. — Пей. — Я выпил, — коротко ответил Цзян Чэн и даже отвёл взгляд. Слишком быстро. Вэй Усянь прищурился. Подошёл ближе. И увидел. На подоконнике стояла другая чашка. Почти пустая. А за окном лужа. — Ты… — прошептал Вэй Ин. Он шагнул вперёд. Цзян Чэн не успел даже повернуться. Шлёп. Гулкая пощёчина прозвучала громче, чем гром. Цзян Чэн отшатнулся, как от ножа. Ладонь прижалась к щеке, лицо застыло в неверии. Вэй Усянь стоял перед ним, руки дрожали. В глазах что-то дикое. Что-то, что он сам, кажется, не успел сдержать. — Ты… идиот. Ты просто… — голос сорвался. — Ты хотел снова… себя угробить?! После всего, что мы… что они для тебя… что ты… чёрт, Цзян Чэн, ты вообще понимаешь, что ты делаешь?! Он сел прямо на пол, к кровати. И закрыл лицо руками. Тихо, почти беззвучно как будто выдох, он заплакал. Цзян Чэн застыл. Сколько он себя помнил Вэй Усянь был громким, живым, резким. Шумным, ярким, неостановимым. Даже в слезах был искрой. А сейчас… он просто сидел. Плечи подрагивали. Слезы капали на рукава. Он даже не смотрел. — Ты… не понимаешь, — прошептал Чэн, еле слышно. И сам не знал себе или ему. Он сел на кровать, медленно. Повернулся боком. Смотрел на Вэй Ина, как на чужого. — Не в лекарстве дело. — А в чём? Тихо. Без ярости. — …Не знаю. Они сидели рядом. Один на постели, другой на полу. И между ними лежала пропасть, которую они оба не могли описать словами. Только дыхание. Только слёзы. Только пустота в груди, которую ничем не заполнить. В комнате всё ещё стояла тишина, напряжённая, будто воздух натянули, как тетиву. Цзян Чэн сидел на постели, склонив голову. На щеке всё ещё горела пощёчина. Вэй Усянь не поднимал глаз. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем кто-то заговорил. И этим кем-то был Цзян Чэн. — Не рассказывай никому, — тихо, почти шёпотом. Голос был хриплым и сухим. — Ни сестре… ни отцу. Обещай. Вэй Усянь молчал. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но ты тоже пообещай. Цзян Чэн не понял. — Что? — Что больше не будешь этого делать! —Вэй Усянь поднял взгляд. — Ни огонь, ни голодовка. Никаких обмороков и притворства. Ты живой. И ты должен таким остаться. Цзян Чэн отвёл глаза. В уголок, где тень ползла по полу. Там, где свет почти не доставал. Он хотел соврать. Сказать что угодно, чтобы Вэй Усянь оставил его в покое. Но вместо этого… вместо этого он кивнул. — Ладно. Вэй Усянь понимал, что это «ладно» ничего не значит. Но… это хоть что-то. Он поднялся. Смахнул слёзы рукавом. У чаши с отваром задержался взглядом, хотел заставить выпить? Бессмысленно. — Я зайду утром, — только и сказал он. Повернулся и вышел. Но не пошёл в свою комнату. Луна уже высоко. По коридорам гулял сквозняк, пахло ночным лотосом. Тихо шелестели занавеси. Вэй Усянь шёл быстро, решительно. Его дыхание выравнивалось, лицо было спокойным, но внутри всё кипело. Он свернул в другой коридор. Мимо библиотеки. Мимо беседки, где раньше они трое пили чай летом. Прямо к покоям главы клана. Перед дверью он остановился. Постоял. И постучал. Однажды кто-то должен его спасти. Он слышал, как за Вэй Усянем захлопнулась дверь. Шаги по коридору стихли. И тишина снова легла тяжёлым покрывалом на всё вокруг. Цзян Чэн лежал неподвижно. Глаза были открыты, но он не смотрел, просто впивался взглядом в узор на стене пока не расплывалось. Потом в потолок. Потом в пустоту. Он ушёл. И всё равно было чувство, что кто-то всё ещё здесь. Что кто-то смотрит. Что сейчас скажет: "Что ты творишь, А-Чэн?" Но никто не говорил. Он сел, осторожно, будто тело было всё ещё чужим. На языке горечь. Не от лекарства. От пощёчины. От слов. От взгляда. Он не злился. Он… Он не знал, что чувствовать. Стыд. Страх, что теперь всё станет ещё хуже. Что Вэй Усянь, пусть и пообещал, всё расскажет. Но больше всего пустота. Тянущаяся, вязкая, липкая. Как густой туман внутри груди. Она выстуживала изнутри, как будто он глотнул слишком много льда, и теперь у него замерзло сердце. Зачем он вообще здесь остался? Зачем тогда притворился? Зачем выплёвывал отвары? Зачем ранил себя? Он помнил, как Фэнмянь кормил его фруктами, гладил по голове, как будто… как будто он важен. Это было похоже на детство, которого не было. На сон. И вот всё снова ушло. Он не знал, где сейчас отец. Он даже не знал, что будет утром. И это было самое страшное. Он встал. Пошатываясь, дошёл до двери, открыл не смотря на руки и выглянул в коридор. Пусто. Мрак. Ни звука. Он вернулся в постель, лёг, подтянул колени к груди и уткнулся лбом в подушку. Дыхание сбилось. Если бы Вэй Ин не пришёл… Если бы он не увидел… Это страшно. И это… немного легче. Он не хотел, чтобы кто-то знал. И он хотел. Он не хотел, чтобы его жалели. Но и не хотел быть невидимым. — Я не знаю, что делать… — прошептал он в подушку. Он просто лежал в темноте. И ждал. Хотя сам не знал чего именно.