🧊 ГЛАВА ВТОРАЯ: «ЛЁД, ТИШИНА И СИЛА ЛАДОНИ»

Вечер спустился на Эребор лениво, будто сев на подоконник и зевнув. Толстые стены замка держали прохладу, а в большом зале — там, где обычно собирались лишь по особым поводам — сейчас было удивительно тихо. Ни шагов стражи, ни грохота доспехов, только потрескивание огня в камине и хрипловатое дыхание одного упрямого короля. Торин сидел на диване. Немного скрючившись. На нём был мягкий тёмный свитер, но ворот сполз набок — он то и дело дёргал его, потому что не знал, как удобнее сидеть. Левый глаз был закрыт. Верхнее веко — опухшее, тёмное, будто кто-то нарисовал на лице ночное небо. Под глазом — след от удара, уже заледенелый компресс, обёрнутый в ткань, прижат костяшками пальцев. На столике рядом стоял бокал воды, но он так к нему и не прикоснулся. Плечо саднило, глаз ныл, а душа… ну, душа всё равно улыбалась. Потому что в зале была она. Из кухни доносились негромкие звуки — будто кто-то сдвигал чашки. Через минуту появилась Ясенька. В её руках — большая миска винограда, полотенце и бутылочка с маслом. Она была босиком, в лёгкой домашней рубашке, волосы слегка растрёпаны. Глаза внимательные. Она не просто смотрела на него — она читала каждую линию боли на его лице. — Ну? — спросила она, подходя. — Сколько пальцев видишь? — Половину тебя, половину королевства, — буркнул Торин. — Учитывая, что глаз у меня сейчас как у хомяка. Она хмыкнула и присела рядом. Осторожно положила миску и села вплотную, прижав бедро к его бедру. Протянула полотенце, сняла ледышку, проверила синяк. — Ммм. Цвет шикарный. Переливается. Как сапфир. Или баклажан. — Прекрати. У меня даже глаз не открывается. — Ничего, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Всё заживёт. Я с тобой. Она обмакнула полотенце в холодную воду и начала промакивать его висок. Осторожно, с такой нежностью, что он, несмотря на боль, расслабился и чуть откинул голову назад. — Я серьёзно, Ясенька, — глухо сказал он. — У тебя удар как у балрога. — Ну хоть не Саурона. — Она чуть усмехнулась. — Но ведь ты сам начал. — Я думал, ты будешь играть честно. — Я честно. Просто… быстро. Ты сказал: «Бей, как умеешь». Ну вот — я умею. Торин вздохнул. Потом снова поморщился — компресс коснулся опухшего места. — Честно — больно, — буркнул он. — Знаю. — Её пальцы скользнули к его виску, начали мягко массировать. — Зато теперь ты лежишь у меня на диване, и я тебя глажу. — Подожди. Так это был план? — Конечно. — Она положила голову ему на плечо. — Сначала оглушить. Потом добить лаской. Он рассмеялся — хрипло, тяжело. Но всё же рассмеялся. — Не знаю, кто из нас безумнее. Я, что вышел против тебя на ринг. Или ты, что меня приголубила после удара. Она чуть сжала его ладонь: — Это и есть любовь, Торин. Бить, если надо. Но потом — держать крепко. Они замолчали. И в этой тишине не было неловкости. Была забота. Было дыхание друг друга, слышимое в полутьме. Был треск огня, словно фон для их ритма. — Я бы пошёл с тобой в бой снова, — сказал он спустя минуту. — Даже с двумя синяками. Потому что… смотреть, как ты дерёшься — это как смотреть на пламя. Красиво. Страшно. Живо. — А ты... — Она наклонилась и поцеловала его в висок, туда, где не болело. — Ты был прекрасен. Даже когда улетал в стену. Он засмеялся ещё раз — и застонал. — Пожалей. Хотя бы до утра. — Хорошо. — Она скользнула пальцами по его щеке, убрала прядь волос. — Сегодня ты мой раненый герой. А завтра — снова боец. — А послезавтра — снова лёд? — Если будешь плохо себя вести. Она прислонилась к нему щекой, укрыв его пледом. А потом накрыла его руку своей. И вот они сидели — молча, тесно прижавшись друг к другу. Один с закрытым глазом и сердцем, полным тепла. Вторая — с виноватым, но светлым взглядом, гладила его пальцами, будто пытаясь прогнать боль.