Монтекассино

      Солнечный луч, окунувшись в упавшую с каменной кладки грубого подоконника каплю — единственном напоминании о прошедшем ночью дожде, — заискрился в ней словно бриллиант и скользнул на подушку из простой небеленой грубоватой ткани, набитой соломой. Луч был юный, озорной и любил заигрывать с ресницами спящих людей. Но эта подушка была давно остывшей и одинокой. Луч замер, но, вспомнив, где именно путешествует, взгрустнул и, все же проскакав по голым стенам небольшой кельи, выскользнул в окно в поисках новых приключений. Может, все же не все жители святой обители такие ранние пташки? Лучик хотел играть.       Плотно зажмурившись из-за попавшего прямо в глаза нахального посланца южного солнца, одинокий посетитель внутреннего двора аббатства Монтекассино почти тут же почувствовал, как солнечный зайчик перепрыгнул на, видимо, более интересный для него элемент росписи, и открыл глаза. Совсем скоро аббатство заживет привычной жизнью, только для постороннего кажущейся неторопливо-размеренной, но режим дня братьев был расписан по минутам, и лишь сравнительно малая их часть проходила в молитвах. Кроме монахов в аббатстве жили послушники или просто те, кто искал духовного очищения, уединения и покоя. Очень многих искателей знаний привлекали богатейшие библиотеки монастырей.       Он — один из таких гостей — как раз и вышел из храма, где привык проводить время от раннего пробуждения до часа, когда шорох шагов собирающихся на утреннюю молитву братьев нарушал его уединение. Он старался быть добрым католиком, но прежде мало времени проводил в истовых молитвах. Впрочем, и сейчас. Просто любил присесть на приступок у стены, удобно откинув голову на одну из покрытых фресками стен, и искать в трех ликах ответы. Первое время он, даже будучи уверен в собственной вине, не видел, как ему казалось, не подлежащего сомнению осуждения, и постепенно стал просто смотреть, испытывая в этом потребность куда большую, чем сон или пища. «ORA ET LABORA» было высечено под ангелами, окружавшими стоящего по центру святого.       — Вот ты где, — раздался доброжелательный голос за спиной. Тот, к кому обратились, оглянулся и склонил голову в приветствии. — Прости, на самом деле я знал, где тебя искать, и ждал. Привезли дрова для кухни, их надо разгрузить и наколоть до завтрака, а я знаю, что ты встаешь еще затемно, даже раньше наших братьев-бенедиктинцев. Поможешь, чтобы мы смогли испечь хлеба к трапезе?       Собеседник монастырского служки кивнул, и вдвоем они пересекли пустынный внутренний двор, направляясь к хозяйственным постройкам.       — Сегодня будет отличная погода, — улыбался монах, поглядывая на своего молчаливого помощника, и между делом под ноги, чтобы ненароком не споткнуться. — Главное, сейчас наколоть для завтрака, а остальное уж можно после, в течение дня. Хотя, знаю я тебя. Как всегда до мозолей собьешь руки, но весь урок сделаешь до обеда. Тебе это удавалось, даже когда я в последнюю седьмицу зимы свалился с лихорадкой. Я уж и в кошмаре представлял, сколько меня, должно быть, ждет работы, но едва очнулся, мне братья рассказали, что все уже сделал паломник, которого привез Его Высокопреосвященство.       Монах улыбнулся, довольный помощником, но своего молчаливого спутника хлопать по плечу не стал. И не из-за страха оскорбить гордыню дворянина, которой, как убедились все в аббатстве, не было и в помине, а потому, что привезенный в середине января кардиналом Франчески немой паломник вздрагивал даже от простого прикосновения к нему. Кардинал деталей объяснять не стал, закрыв все любопытствующие вопросы тайной исповеди, только сказал, что подопечный его нем из-за пережитого и, оставив его заботам братьев аббатства, уехал в Ватикан. Почти месяц ушел на исцеление ран телесных, и когда кардинал вновь посетил Монтекассино, новый обитатель святой обители уже пришел в себя. Но душа его страдала, кажется, с каждым днем только сильнее.       Он поднял один из колунов и подхватил большое полено. Сейчас его движения были более уверенными и четкими, чем поначалу. Монах помнил, как молчун сам пришел к нему и, жестом попросив топор, утвердительно кивнул на вопрос, означает ли это предложение помощи. Помнил служка и изящной формы руки, стертые мозолями до кровавых волдырей, и нанесенные соскользнувшим с полена колуном раны, и ежедневные занозы. Но ни разу неожиданный помощник не прервал работу, будто наказывая и изнуряя себя, намерено выматывая тело до состояния, когда засыпал прежде, чем монах помогал ему обрабатывать ладони и, укоризненно качая головой, вытаскивал занозы. Иногда укладывал его на свой набитый соломой тюфяк, устраивал голову на жесткой подушке и, прикрыв тонким одеялом, уходил по делам. Было ясно только одно — паломник был человеком знатного рода и ранее себя тяжелым трудом не изнурял.       Келью своему подопечному кардинал попросил самую отдаленную, чтобы меньше тревожили его снующие туда-сюда братья. Хотя, встав на ноги, новый житель безделию не предался, следуя девизу «Молись и трудись» и участвуя в жизни аббатства. Но когда он желал побыть в одиночестве в алькове с изображением фигуры Бенедикта Нурсийского в окружении двух ангелов, его старались не беспокоить. Каждый находит свое место для молитвы, и пусть губы не шепчут слова, а пальцы не перебирают четки, разговор с Господом в душе может быть куда более искренним.       С дровами они закончили еще до того, как на ведущей в трапезную дорожке показались братья-повара. Они довольно поклонились и скрылись внутри помещений кухни. Паломник вновь направился к оставшейся груде дров, но служка только покачал головой и жестом остановил его. Обработав пузырь, который к вечеру станет новой мозолью, монах только тогда разрешил упорному помощнику вернуться к работе, а сам подхватил ящик со столярным инструментом — надо было заняться ремонтом двух скамей в зале храма.       Едва плотник скрылся за поворотом, топор лихо расколол очередное полено, и державшие его руки замерли на краткий миг. Уложив щепу, Стефан опустил глаза на зудящие от мази забинтованные ладони. Да, он намерено доводил себя до полного изнеможения. Только так он мог уснуть настолько крепко, чтобы ему не снились кошмары, до сих пор преследовавшие его, хотя в аббатстве он жил уже два месяца. Только сознательно истязая тело, он падал в мертвое забытье, по ночам не оказываясь вновь в руках наваррского содомита, в кошмарах не ограничивавшегося жестоким соитием. Стефан помнил, как просыпался первые ночи в холодном поту, и даже зовущий на службу звон колокола не перекрывал так и звучащие в ушах смешки короля, вновь и вновь сжигавшего в греховном огне его, Стефана, тело — в огне настоящем, сотканном из лепестков жгучего пламени, делавшем перекошенное злобой лицо царственного извращенца еще более дьявольским. Стефан стал избегать сна, пока однажды не набрел на большую повозку дров и, за день справившись с ней, впервые заснул без кошмара. После этого он и стал находить себе самую тяжелую и выматывающую работу. На него сочувственно смотрели, пытались увещевать, но объясняться или писать Стефан не хотел, чтобы даже так не пускать в свой личный ад.       Он должен был восстановить свой мир и отстроить его заново. Сам.       Странное дело, но очнувшись и поняв, где он находится, а от кардинала Франчески услышав, что именно произошло, Стефан не испытал злости на то, что все решили без его согласия. Не ощущалось какого-либо несогласия с таким образом вынесенным обвинительным вердиктом и в то же время протянутой рукой помощи. Он оказался в месте, где никто не знал графа Стефана Нарцисса, его интриги, связи и пережитый им ради важной цели позор, где к нему отнеслись как к любому паломнику, которого Господь привел в стены аббатства для утешения и возвращения к жизни. И Стефан не стал противиться случившемуся, приняв этот отрезок своей жизни как должное.       Из-за достаточно долгого отсутствия кардинала, когда тот уезжал на коронацию Его Величества Франциска, в Ватикане накопилось достаточно дел, так что остаток января и первую седьмицу февраля кардинал не приезжал, впервые весьма символично навестив Стефана в день Пресвятой Девы Марии Лурдской. В день всех больных Стефана окончательно выпустили из лазарета. На пороге палат, что выходили во внутренний двор, он и встретил спускающегося из кареты кардинала.       — Урок целого дня снова сделан еще до обеда, — вырвал из воспоминаний знакомый глубокий голос. Стефан обернулся, теперь уже окончательно убирая в сторону топор. — Присядем. Я пошлю за лекарем. Вы, однако, все такой же упрямец.       Стефан коротко усмехнулся, на мгновение возвращаясь в привычный образ блестящего дворянина, и последовал за указавшим на одну из скамеек кардиналом. Присев, тот подозвал одного из послушников-конюхов, что выбежали распрячь и увести лошадей, и попросил позвать лекаря. По-отечески улыбнувшись вслед убежавшему мальчишке, кардинал повернулся.       — Братья-бенедиктинцы по моей просьбе не тревожат вас и не стремятся ограничить в нагрузках, но я получаю регулярные сообщения, что вы намеренно изматываете себя, — заговорил кардинал Франчески, как обычно не признавая словесных кружев. Именно своей прямотой этот слуга Господа сразу вызвал у Стефана уважение, а вовсе не тем решением, которое он принял относительно него, грешника. — Я велел им лишь наблюдать и не дать вам уморить себя, зная, что вас этот труд избавляет от ночных кошмаров. Но, лорд Стефан, — так же привычно твердо кардинал накрыл ладонью напрягшееся запястье Стефана, зная, что это такое же испытание для его души, как и кошмарные сны, — забытье — это просто временное бегство длиной в несколько часов, в которые вы даже не спите на самом деле. Сон — такая же необходимость для тела, как воздух и пища, все вместе поддерживающее вместилище души. Но вы не отдыхаете, как это должно быть, а потому душа ваша по-прежнему болит. Ей не на что опереться, стены ее обители изношены и истощены. Физическое изнурение не решит вашей проблемы. Вам нужен смысл для того, чтобы продолжать жить. Я говорю не о стремлении вернуться во Францию. Вы знаете, что я никогда не мешал вам. Но вы также понимаете, что абсолютно не готовы к этому, потому до сих пор здесь, потому и стираете руки в кровь топором.       Стефан не спорил, ярясь и возражая, как часто бывало с ним до того, как король Наварры разделил его жизнь на «до» и «после». Это прежний лорд Нарцисс, понимая, что его визави прав, свое, как он считал, поражение скрывал за раздражением и возмущением. Вольный уйти в любой момент гость бенедиктинского аббатства создавал нового себя, первым делом признав, что слабостью является отказ признать свои проблемы, попытка отрицать их наличие. Они при этом никуда не исчезают, лишь множатся и крепнут, как короста покрывая и разъедая душу.       — Я проезжал мимо по дороге во Флоренцию и решил заехать, чтобы позвать вас сопровождать меня, — продолжал кардинал. — Меня призвали туда в срочном сообщении, и мне может понадобиться помощь.       Стефан был искренне удивлен. Да, он имел неоспоримый опыт в решении разного рода проблем, но какой от него толк, если он немой? Ведь многие из братьев даже неграмотны.       — И не спешите принижать свои выдающиеся возможности даже при временном, как я уверен, их физическом ограничении, — без труда понял его сомнения кардинал. — Помощь совсем другого рода, впрочем, вы все поймете сами. Я останусь на день, чтобы немного пополнить провизию и сменить упряжку, заодно узнаю, не нужна ли моя помощь в делах аббатства, а на рассвете мы двинемся в путь. И не волнуйтесь, лорд Стефан, это всего лишь на неделю, дров вы накололи значительно больше.       Кардинал мягко улыбнулся своей шутке и поднялся. Стефан видел, как его уже подходящего к входу в основной храм встретил один из братьев-помощников настоятеля, и тут же с поклоном пропустил Его Высокопреосвященство войти. А граф еще какое-то время после того, как уже закрылась дверь, задумчиво смотрел, как воробьи принимают душ в скопившейся в чаше недействующего пока фонтана лужице дождевой воды, и поднялся, вновь беря в руки топор, чтобы на этот раз аккуратно поставить его рядом с поленницей дров. Не снимая простой рясы, Стефан умылся из стоящей тут же бочки, наполненной дождем почти до самых краев, шумно фыркая в ладони на колючую прохладу воды и не стремясь скорее закончить омовение, а наоборот — обильно облить шею и лопатки. Заболеть он не боялся — зимние месяцы неплохо закалили его.       Ощущая, как по телу приятно растекается бодрость, Стефан развернулся и пошел на звук зовущего к трапезе колокола.

***

      Появление кардинала в общей трапезной на следующее утро не вызвало удивления. Братья были сосредоточены на созерцании своих тарелок, содержание которых состояло из порции зерновой каши, луковой лепешки и бобов, и на кардинала, присевшего за отдаленный край стола к своему подопечному, никто и не смотрел. В аббатстве уже знали, что Его Высокопреосвященство берет немого пилигрима во Флоренцию.       — Спасибо, брат Лютеций, — поблагодарил кардинал поставившего перед ним блюдо с завтраком монаха.       — Во славу Господа нашего, — брат поклонился в ответ и отошел от стола.       — Во славу Господа, — вторил ему кардинал и перевел взгляд на соседа по столу. — Я уже уведомил настоятеля, что беру вас с собой. Вы успели собраться?       Стефан коротко кивнул. Ему и собирать-то было нечего, только достать из скудного содержания стоящего в келье сундука штаны потеплее — по вечерам и ночами было все еще холодно, да плащ. Среди обитателей аббатства как-то само собой стали неважными богатые одежды — а, скорее всего, изменились не только эти приоритеты. Стефан чувствовал, как многое меняется в его жизни.       — Отлично, — кардинал отпил чистой воды из простой глиняной кружки. — Сейчас мы хорошенько поедим и отправимся в путь. Я должен попрощаться с настоятелем и буду ждать вас у кареты, скажем, через час.       В условленное время карета кардинала Франчески покинула аббатство Монтекассино, чтобы уже через три дня с ночевками на постоялых дворах им приветливо распахнуло двери палаццо Медичи-Риккарди. Стефану кардинал рассказал о нём по дороге, что вызвало на губах графа теплую улыбку воспоминаний. Не было ни дня, чтобы Стефан не думал о Екатерине, но первое письмо отправил только через месяц после того, как его тайно увезли из Франции. Ответ Стефан забрал с собой, хоть и предполагалось лишь короткое его отсутствие, но ему хотелось иметь вещественное доказательство, что хоть так она всегда с ним, потому что Стефан пока не знал, смогут ли они снова быть вместе. Да, они оба этого хотели, но тень Антуана де Бурбона все еще разделяла их.       — С приездом, Ваше Высокопреосвященство, — встречающий карету монах поклонился кардиналу. — Если вас не затруднит, настоятель очень просил вас выделить ему время сразу по приезде.       — Конечно, — кивнул кардинал, — только проводите моего спутника, чтобы он мог отдохнуть и помолиться до ужина.       Монах вновь поклонился и пригласил обоих гостей внутрь дворца. На первой же развилке коридоров монах подозвал еще одного из служителей и попросил его проводить спутника Его Высокопреосвященство в подготовленную для него келью. Кардинал попрощался, и Стефан последовал за резво перебирающим ножками низеньким клириком — судя по одежде, это был монах из хора.       Они уже прошли несколько коридоров, когда внимание Стефана привлекла не до конца притворенная дверь.