(Не)случайность

      Впереди на крепком гнедом мерине ехал преисполненный достоинства стражник, державший древко голубого флага, картинно развевающегося на теплом осеннем ветре и вышитого множеством золотых лилий. Стражник уверенно направился через ворота по внутреннему двору, твердой рукой останавливая коня у разбитой перед входом в дом клумбы. Нетерпеливо потянувшаяся в сторону конюшни лошадь под седлом с такими же тиснёными лилиями повиновалась, а следом за ней встала как вкопанная и вороная четверка, запряженная цугом. Дверца кареты распахнулась прежде, чем самый расторопный слуга успел бы подбежать к ней. Слухи об ожидающейся переписи дошли и до этого отдаленного уголка, и величественный вид приехавших так впечатлил местную дворню, что слуги оторопели. А стража этого имения не посмела скрестить свои пики, закрывая путь россыпи лилий.       Весьма довольный произведенным эффектом вышедший из кареты вельможа потянулся, разминая затекшее тело.       — Неожиданное, но поразительно мудрое решение для такого юного властителя, да хранит Господь в здравии Его Величество короля Франциска.       Немногочисленные любопытствующие слуги бросились врассыпную, местная стража на всякий случай вытянулась в струнку, а сопровождавшие карету спешились, держа на сворке совершенно одинаковых на первый взгляд псов черной с рыжими подпалинами масти, широкогрудых и низкорослых. Собаки одиночно тявкнули, услышав голос, то ли соглашаясь, то ли предупреждая, что первое впечатление бывает обманчиво.       — Какие красавцы, право слово… И умницы, я уверен. Но здесь им нечем будет заняться, разве что побегать по последней осенней травке. Я почитаю волю короля земли, на которой гощу.       — Похвальная готовность, Ваше Величество, — изящно поклонившись, вельможа подошел к Антуану Наваррскому, сейчас одетому даже проще него самого.       — Так вы меня узнали? — заинтересованно приподнялась широкая бровь. — Признаюсь вам, я не нравлюсь себе ни на одном из портретов. То напишут напыщенным индюком, а то так изобразят, словно я на смертном одре.       — На всё воля Господа, Ваше Величество. Пред ним мы все равны. Мэтр Тревор де Лотье, сборщик налогов, — почтительно поклонился вельможа.       Антуан внимательно осмотрел гостя. Среднего роста, среднего возраста… На этом он, пожалуй, переставал быть средним во всем остальном. В полном достоинства, знающем себе цену, облике угадывался дворянин не из последних. Горделивая стать, несмотря на седые виски, притягивала взгляд, побуждая даже молодых стражей приосаниться, чтобы соответствовать. Склонившийся в положенном поклоне стан вновь распрямился, позволяя наваррскому королю увидеть морщины мудрости, ее же отражение в глубоких серых глазах и на высоком лбу. Густые черные брови и такого же цвета коротко по моде остриженные волосы, тронутые сединой, завершали образ человека благородного сословия. Антуан, признаться, ожидал какого-нибудь бочкообразного буржуа с залысинами на всю макушку, а тут… Перед ним был воистину бриллиант, вынудивший даже его почувствовать восхищение. Обрамлял эту «королевскую драгоценность» камзол глубокого синего цвета с изящной, но при этом богатой, вышивкой на обоих полочках с позолоченными пуговицами и черно-синий колет, подпоясанный кушаком цвета камзола. Из-под ворота камзола выглядывал вышитый шелком ворот рубашки, свободно облегающий шею, явно сшитый хорошим мастером. Завершала наряд синяя лента с орденом. Такие мужчины всегда нравились Антуану, пусть и не как объект галантной охоты. Воистину мэтр Тревор был далек от ожидаемого королем Наварры облика. Такой наверняка из числа неподкупных, а значит, Сезара надо убрать с глаз. Хорошо, что он оставался подле заветной двери в тайный ход — услышав чужие шаги, неглупый кабальеро скроется в нем, пока посланец Франциска будет совать везде свой породистый нос.       — Я прикажу приготовить для вас удобные покои, — с любезнейшей из своих улыбок Антуан пытался узнать, как долго новые незванные гости вынудят его отвлекаться, не уделяя должного внимания старому.       — Мы задержимся у вас ровно на один день, — все так же величаво-почтительно отозвался мэтр Тревор, — чтобы еще затемно добраться до постоялого двора в трех лье отсюда, а уже утром отправиться дальше.       — Поразительная работоспособность, — не лукавя восхитился Антуан. Совершенно серьезно, поскольку его адвокат и казначей вечно по полседмицы тратили на регулярную ревизию казны. Лодыри и мошенники!       — Прошу, Ваше Величество, — все тем же благожелательным тоном продолжал писарь, — предоставить мне кабинет со столом и кувшином освежающего питья, а стражу и собак с лошадьми накормить, — и мэтр почтительно-горделиво поклонился.       — Я прикажу и вам принести обед, — добавляя от себя, небрежно кивнул де Бурбон и, приказав появившимся по зову слугам заняться гостями как то положено по отношению к посланцам короля Франциска, жестом предложил писарю пройти в дом.       — Я, пожалуй, вам выделю кабинет в восточной части дома, там есть возможность выхода как в основной двор, откуда мы пришли, так и во внутренний. Это существенно ускорит вашу работу по переписи.       Ход в заброшенную башню был в западной части, и у Сезара имелось много времени, чтобы скрыться в нем, даже если если эта испанская заноза решит, как он всегда делает, чтобы не скучать, умыкнуть из погреба кувшин-другой вина. Впрочем, сейчас у кабальеро под рукой есть не менее хмелящая ум причина не скучать, но вдруг наемничек решит удвоить удовольствие. Чем бы мерзавец не тешился, лишь бы не шумел, пока мэтр «Благородство» не соизволит катиться ко всем чертям.       Вельможа вроде и не смотрел по сторонам, но Антуана не покидало ощущение, что тот уже записал немало — в память. Не любил король Наварры такие взгляды и вопреки этикету приглашающим жестом пропустил мэтра вперед себя. А еще король не любил такой разворот плеч и ровную спину — знавал две таких: одна скоро неминуемо прогнется перед ним в заброшенном узилище, а вторая — верный пёс первой — не подберется на этот раз. Незаметно тряхнув головой, король отогнал воспоминания о том, в каком бешенстве он был, узнав о роли в провале его мечтаний о свержении Валуа шавки Нарцисса — генерала Ренода, и последовал за мэтром-переписчиком.       — Отлично, — кивнул тот, войдя в комнату. — Благодарю вас, Ваше Величество.       Работа закипела. Мэтр Тревор поднимал голову лишь для того, чтобы сделать глоток освежающего напитка, от предложенного обеда все же отказавшись, а чтобы не обижать хозяев, попросил его завернуть в дорогу. Обычно таким не брезговали старые вояки, чем мэтр вновь напомнил Антуану генерала Ренода. Похоже, оба были из одного теста, а значит, умно, что Сезар сидит тихо. Несколько раз проходя мимо окна, король тайком бросал на башню взгляды, но та выглядела абсолютно безжизненной и полуразрушенной. Хотелось, чтобы клятый мэтр поскорее убрался восвояси, и наконец присоединиться к двоим в подземелье. Фантазия рисовала такие будоражащие воображение картины, что Антуан каждый раз хвалил себя за выбор кабинета. Людей для переписи к мэтру приводили сразу с двух сторон, и около четырех пополудни тот поставил аккуратную точку и бережно воткнул остро очиненное гусиное перо в чернильницу.       — Я непременно доложу Его Величеству Франциску о вашем содействии и прекрасных условиях, созданных для работы, Ваше Величество, — поднялся мэтр, вновь расправляя широкие плечи, и по этому движению король Антуан снова опознал старого солдата — так его воины-стрелки после долгого нахождения в засаде разминают затекшее тело.       — При первой же моей встрече с Его Величеством я так же похвалю вашу работу, мэтр, — улыбнулся Антуан, на этот раз не скрывая искренней радости. Наконец-то докучливые чужаки уедут! — Вы выполнили возложенное на вас поручение с достойной восхищения скоростью и уважением ко времени и обязанностям тех, к кому привел вас долг. Даже находясь в отдалении от родной Наварры, я считаю непременным постоянно быть в курсе политических новостей и всемерно уважаю талантливых людей.       — У рачительного хозяина все находится в порядке: от внешней политики до топора, Ваше Величество, — поклонился мэтр, с готовностью следуя приглашению и покидая кабинет.       Звучало много… сторонне, так сказал бы Антуан, и понимать можно было по-разному, от прямого оскорбления до завуалированного комплимента, а потому, не стремясь привлекать внимание к своей особе, король повел почтенного сборщика налогов к выходу из дома. Хорошо накормленная пришлая стража истоптала холл так, что несколько паркетных досок вздыбились, портя общую картину. Снисходительной улыбкой сопроводив слова о том, что дом старый, король решительно отказался от возмещения убытка и даже вполне правдоподобно нахмурился, словно приняв эти слова за оскорбление в его финансовой несостоятельности. Мэтр Тревор, не споря более, поклонился и продолжил путь к выходу другим путем.       Полумрак этого хода немного притуплял для Антуана ощущение пристального взгляда в спину, за что король мысленно благодарил отсутствие окон. Наконец показалась полоска уличного света под дверью черного хода. Но вместе с коротким удивлённым вскриком ударила не она…       — Простите, Ваше Величество… — мэтр Тревор мужественно попытался сделать следующий шаг, но едва не рухнул.       Обернувшись, Антуан заметил, как неестественно вывернута нога несчастного. Тот прислонился к стене, переводя дух, и по сдержанному скрипу его зубов король понял, что выдержке приезжего можно было только позавидовать. С вывихнутым из сустава коленом обычно недостойно орут и храбрейшие из мужчин. «О, дьявольщина!..» — захотелось взвыть Антуану, потому что ответить так вслух король не мог, услыша прозвучавшее:       — Ваше Величество, мой помощник обязан продолжать путь, дабы не допускать задержки в проведении переписи, а я вынужден просить вашего позволения остаться в вашем гостеприимном доме на короткое время, пока за мной не пришлют другую карету. К искреннему моему сожалению, я не смогу сейчас ехать верхом или в повозке.       — Конечно, уважаемый мэтр, — вынужден был ответить Антуан, хотя заскрипеть зубами хотелось теперь уже ему самому.       Как же не вовремя все это! А главное — непонятно, как надолго. Антуан чувствовал, что его снедает азарт, он возбуждался, глядя на то, как Сезар ломает Нарцисса, и даже просто думая об этом. Процесс, возбуждающий не менее, чем насилие в постели. Антуан испытывал настоящий голод, не видя слезы в выразительных глазах и напрягшиеся жилы на выгнутой шее, не слыша воя в промокший кожаный кляп. Впрочем, подумал Антуан, можно взять кляп пошире, чтобы пресечь какие-либо звуки в принципе, но отказываться от ночных «свиданий» было не в его силах. А мэтру подлить снотворного, чтобы покрепче спал, да комнату выделить подальше. На том Антуан и порешил, как действовать, уже с добродушной улыбкой выходя на свет и жестом призывая к себе слуг.       Мэтру Тревору помогли добраться в самую дальнюю от башни комнату, личный медикус короля неотступно наблюдал раненного. Тот мужественно вынес щелчок вправленного сустава, но от обезболивающего отказался, признавшись, что никогда не приучал себя к снадобьям, зная, какие испытания может преподнести война. Травма, однако, все же вызвала легкий жар. Пришедший проведать раненого король, с притворным сочувствием качая головой, посетовал о такой неприятности, пожелал здоровья и, выйдя из комнаты, улыбнулся. Хищную улыбку видел лишь кольнувший сквозь плотные ставни солнечный луч. Антуан раздраженно отмахнулся от настырного луча, который, как ни повернись, словно метил в глаз, и, велев вышедшему за ним лекарю следить, чтобы «многоуважаемый мэтр больше спал, ведь сон так полезен от хвори», направился в противоположное крыло.       С нетерпением едва дождавшись темноты, король Наварры убедился, что в доме наступила тишина и скользнул в тайный ход.

***

      Сезар сидел на табурете перед распятым пленником и даже не оглянулся, занятый Стефаном. Антуан ощутил моментально накрывшее его возбуждение и свободной от факела рукой накрыл пах. Здесь он мог ни перед кем не притворяться. Откатило, и король продолжил смотреть ласкающее его взгляд действо.       Распять сидящего человека так, чтобы тот не мог пошевелиться, каждым движением причиняя себе такую боль в затекшем от неудобной позы теле, что мука отражалась в глазах. Сезар сам додумался взять кляп потолще, и вой Нарцисса был слышен, лишь если только приблизиться совсем вплотную к нему. В глазах плескалась боль при каждом движении грузов, закрепленных кабальеро в сосках, видимых в просвете разорванной рубашки. При каждом покачивании из свежих проколов каплями сочилась кровь, а Нарцисс вздрагивал, с трудом втягивая носом воздух и хрипя в насквозь мокрую от слюны и слез тряпку, затянутую между зубов. Рядом на еще не остывшей жаровне лежала большая тонкая и острая игла для наложения швов, и кончик ее до сих пор был, судя по цвету, нагрет. У Антуана потяжелело внизу живота от мысли, до какого состояния Сезар раскалил иглу, чтобы добиться наблюдаемого им состояния пленника.       Сезар вполоборота обернулся на своего короля, когда Антуан приблизился, и еле слышно усмехнулся — де Бурбон возбуждения не скрывал. Сезар поднял на него взгляд, вопрошающе приподнял бровь и потянулся к грузам. Антуан резко поднял руку, замер так и присел на услужливо подставленный верным псом табурет. Почти бережно, аккуратно приподняв грузы ладонями, Антуан, намерено затягивая ожидание, смотрел в глаза Нарцисса, пока дыхание того выравнивалось, и резко столкнул грузы друг с другом. Нарцисс, похоже, прокусил ткань и затрясся так, что кровь зазмеилась по животу из обоих проколотых и обожженных сосков.       — И никаких более физических повреждений тела. Он весьма надежно зафиксирован.       Де Бурбон усмехнулся на слова своего наперстника и бережно вытер крупную слезу со щеки Нарцисса.       — Проколы я обработал и повторю еще, заражение не подхватит, — продолжил Сезар. — Пока вас ждал, сир, думал, чем безопасно развлечь нашего привередливого гостя и вот, нашел такое развлечение.       — Посланца малолетнего реформатора угораздило вывихнуть ногу, — фыркнул Антуан, — но отдых светит только ему, а не тебе, мой потерявший былой лоск, но по прежнему желанный лорд, — склонился он к Стефану. — Мой кабальеро уже без меня догадался, как это обеспечить. Кричи сколько влезет, тебя никто не услышит, да и непредвиденного гостя я в самую дальнюю комнату поселил. И велел Огюсту его снотворным каждый раз поить. Он нам не помешает.       — Тогда продолжаем, — хищно заулыбался Сезар, доставая из-за пазухи флакон из темного стекла.       Стефан рвано выдохнул в пропитавшуюся слюной, потом и кровью тряпку, когда грузы с его сосков сняли. Боль настолько заполнила его, что новая просто не была бы воспринята воспаленным сознанием. Но вместо очередной «щедрости» испанец аккуратно нанес густую мазь из склянки на опалённые края ран, щедро смазал их и вставил тонкие серебрянные прутики тоже настолько бережно, что и это действие Стефан почти не почувствовал. После врачевания свежих следов пыток Сезар начал стирать потеки крови с груди и живота. Когда он дошел до края разорванной рубашки, его рука замерла в воздухе.       — Ожог вчерашний… — пробормотал, приблизившись, де Бурбон.       — Случайный, искра попала… — кивнул Сезар.       Стефан не сразу понял, что именно привлекло внимание палачей, за болью во всем теле уже не чувствуя точечных очагов, пока де Бурбон не коснулся пальцем центра живота, вынудив тот судорожно сжаться от предчувствия боли. Думать было нечем, но Стефан сообразил, что во время пытки огнем прошлой ночью одна из искр, видимо, попала на тело, оставив след. Он не почувствовал этого, отдыхая днем после пыток, пока был один и приходил в себя благодаря влитому едва не в глотку зелью, еде и отдыху. Чтобы не допустить преждевременной смерти, мучители не жалели средств между пытками. В заплечных дел мастерстве у испанца точно был достаточный опыт, чтобы, внимательно осмотрев Стефана, сразу уверенно отбросить девятихвостую «кошку» и достать веревку. А в том, что заполошно стучавшее сердце пленника не разорвется во время прокалывания сосков и других «милых» забав, Сезар был, очевидно, уверен, на всякий случай влив в Стефана на этот раз кислый настой. Стефан выл от боли, но сердце не заходилось, как над костром.       Стефан понимал, что благодаря снадобьям и искуссно рассчитанному чередованию пыток и отдыха палачи не дадут ему умереть, не удовлетворив чувство мести, а кляп избавит от необходимости ждать, когда внезапная помеха в лице мэтра-переписчика уедет. Теперь ничто не помешает им подпитать кровавую ненасытность.       — Этот — да, — продолжал де Бурбон, — но не остальные. Скоро ты станешь идеальным для нас, мой строптивый граф.       Де Бурбон кровожадно усмехнулся, так похожий сейчас на отвратительных червей, изображенных на старых гравюрах в Монтекассино. Но воспоминание об аббатстве вновь укрепило Стефана в вере выдержать все и спокойно смотреть в загоревшиеся предвкушением глаза.       — Когда все закончится, — де Бурбон смотрел в глаза Стефана, не убирая руки с ожога, — ты сможешь подсчитать количество ночей своего плена по количеству ран, что составят этот рисунок, и Она увидит, кому ты принадлежал последнему.       Сердце все же зашлось, замедлив свой стук, когда король приложил к его окончательно оголенной груди изображение на старом пергаменте, тщательно совместив его нижнюю точку со свежим ожогом, а Сезар потянулся к металлической спице на жаровне.