Первая ночь

      Он с трудом повернул голову на глухой скрежет хорошо смазанного засова; откинулся, царапая затылком по нешлифованному камню стены; запястья, пережатые креплением кандалов, неприятно закололо. Дверь приоткрылась, и босые ступни тут же прошило холодным ветром. Зазнобило. В одной длинной до пят рубашке, со смехом названной Сезаром «монашеской рясой», было ощутимо зябко — поддувало под длинный подол. Выплывать из густой трясины обморока совсем не хотелось…       Стефан не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он все же забылся. Прежде чем уйти, Сезар подвесил его за поднятые руки, закрепив цепь кандалов за крюк в стене. Высоту рассчитали точно по его росту, чтобы стоять он мог лишь на кончиках пальцев, и даже так едва доставал до покрытого грязноватой соломой пола. Когда не оставалось сил терпеть, и хотелось, чтобы вывернутые плечи и руки получили необходимый отдых, Стефан недолго балансировал на носках, потому что прошивало судорогой ноги, и он повисал под тяжестью исхудавшего тела, а по позвоночнику расходилась волною боль, особенно остро ощущаясь в гудящей голове. Простая и эффективная пытка, приправленная нахождением в пустой темнице, потерей ощущения времени и полной неизвестностью — когда и что произойдет. Поэтому падение в пустоту бессознания Стефан воспринял как благо.       Пробуждение было болезненным, но голова поднялась до того, как дверь открылась полностью, впуская «гостеприимных» хозяев. Стефан выпрямился, как мог, надеясь, что вошедшие со света не заметят в кромешной до их прихода темноте, как ноги пленника напряженно задрожали, а губы едва сдержали стон от молнией прошившей боли. Но Стефан опирался о стену, даже помня, что не один раз проехал спиною по камням, когда подгибались ноги, и он повисал в кандалах. Встревоженная шагами пыль тут же забила нос, еще больше раздирая сухим кашлем воспаленное горло. Стефан приоткрыл веки и безразлично покосился на довольное хмыканье.       Сезар захлопнул дверь в каменную клетушку за спиной своего короля, отрезая их от мира по ту сторону. Полумрак тайного хода был не менее мрачен, но не так, как пытка, не оставляющая ран на теле, но медленно доводящая до безумия. Стефан слышал о таких пытках, когда жертву оставляют в полной темноте и одиночестве, наедине со звуком медленно сочащейся по стенам и капающей воды, которой было едва достаточно, чтобы несчастный не умер от жажды. Палач посещал узника через разные промежутки времени, наблюдая за его состоянием, и если тот упорствовал и отказывался признаваться, его доводили до безумия, непременно наступающего после длительного времени в одиночестве и кромешной тьме. Стефан предполагал, что получивший наконец право мести Сезар не будет оставлять его так надолго, но иногда и дня бывает достаточно, чтобы помутить рассудок и надломить самую железную волю.       Вид де Бурбона, кроме неосуществимого пока желания свернуть его венценосную шею, вызывал лишь отвращение. Стефан закрыл глаза, понимая, что это последние мгновения, чтобы настроиться. Он был фаталистом, понимая, что скоро жизнь окрасится присущими закату красками. Как и любому живому существу, ему было страшно: сердце сжималось от тревоги, грохоча пульсом в ушах. Его никогда прежде не пытали, Господь миловал… Желание принять испытание достойно, как пристало дворянину, и слабость человеческого тела боролись между собой в измученном сознании, но было что-то намного сильнее. Вера.       Стефан так и не открыл глаза, только покрепче вцепился пальцами сжавшихся рук в идущую от браслетов ручных кандалов к крюку цепь, когда услышал приближающиеся шаги. Сезар рывком оторвал его от стены, выгибая, притягивая к себе, пока позволяло натяжение цепей и гибкость задеревеневшего в неподвижности тела. Стефан скрипел зубами, удерживая стон, когда прочертил по каменному полу босыми ногами. Ступни обожгло тупой резью, словно обжигая тысячами огненных уколов. Сезар прекратил это мучение так же резко, легко, даже как-то заботливо приподнимая Стефана, и, сняв цепь с крюка, толкнул Стефана на пол к ногам своего короля.       — Не так резво, — осадил кабальеро де Бурбон, когда Сезар за волосы одернул голову Стефана назад и тут же отвесил ему пощечину, вынуждая все же открыть покрасневшие глаза. — Не убей его сразу. Ты же так долго ждал этого…       — Мой король, — хмыкнул испанец, — я обучен действовать так, чтобы он прочувствовал малейшие оттенки боли, но оставался в сознании.       Де Бурбон на мгновение замер, разглядывая неприглядный теперь вид великолепного любовника Ее Величества Екатерины, а потом скучливо осмотрелся по сторонам и начал не спеша располагаться в стоящем у стены уютном кресле, которое с трудом притащил с собой Сезар.       Кабальеро, насмешливо поклонившись, отстегнул цепь, идущую от браслетов на запястьях Стефана к ножным кандалам, оставив лишь ту, что сцепляла руки, и за эту цепь подтащил лорда ближе к креслу короля. Почти вплотную, так, что Стефан видел возбужденно расширившиеся зрачки наваррского содомита. Вздернув Стефана на колени, Сезар развернул его к себе, дополнительно удерживая за подбородок.       — Нужно бы подождать несколько часов, чтобы ты отдохнул и ощутил всю прелесть приливающей к рукам крови. Ну, да ладно…       Стефан пытался не думать, что с ним будут делать. Знал, что будет больно, знал, увидев в руке де Бурбона свернутую полоску кожаного кляпа, что не сможет кричать и догадывался, что терять сознание не дадут. В подтверждение его мыслей де Бурбон многообещающе подмигнул и показал, что во второй руке держит флакон с нюхательной солью. Сердце сново сдавило, живот свело спазмом, а к горлу покатила тошнота. Но пути назад не было изначально, как и вариантов выбора. Это в первую встречу с этими двумя Стефан еще мог что-то изменить, но не сейчас. Он в один миг отнял у них, у каждого, свою мечту, и теперь они будут медленно убивать его за это.       Сезар досадливо цокнул языком и подтащил к коленопреклоненному Стефану невысокий кованный стол, к которому и приковал его за запястья так, что Стефан не мог пошевелиться. От скудного света пары факелов было ненамного светлее, чем вовсе без них, но Стефан разглядел, что именно блеснуло в руке испанца. Хриплый вой разодрал горло, а из глаз невольно брызнули слезы, когда длинная игла вошла под ноготь большого пальца Стефана. В глазах потемнело, он забился, пытаясь уйти от нарастающей боли, медный запах крови смешался с ударившей в нос вонью нюхательной соли, когда Сезар с нажимом сделал иглой полукруг под ногтем. Напоследок он замер, дождавшись, когда дыхание Стефана немного успокоится, еще раз с усилием вонзил иглу и резко выдернул ее.       — Это первый… — возбужденно шепнул палач в ухо Стефана, интимно обняв его за плечи. — Сколько их у тебя, помнишь еще? — слова докатились эхом сквозь плотную оболочку боли.       Сколько их… И сколько впереди минут, складывающихся в часы и дни. Снова блеск в темноте. Стефан успел вдохнуть, насколько позволял плотно прилегающий кляп, прежде чем второй его крик замер в уже пропитавшейся слюной коже. На пол, маслянисто отблескивая, упала очередная вишневая капля.

***

      Остекленевшими от шока глазами Стефан смотрел, как на неровном камне пола засыхает кровь. В этом не было ничего завораживающего, такого, что не отвести взгляда, просто Стефан не мог хотя бы закрыть глаза, так болезненно сейчас было даже это простое действие. Боль пульсировала во всем теле: в голове, пронзительно стуча в затылок и виски; в спине после изматывающих, хоть и заведомо бесполезных попыток вырваться; в ногах — колени были ободраны от трения по камню пола. Боль горела огнем за грудиной, нудно скручивалась змеёй, вынуждая позорно выть сквозь измочаленный кляп. Сезар, заметив это, с усмешкой развязал его, и с хриплым стоном Стефан не смог не вдохнуть песок, раздражая и без того саднящее горло. Пыль проникала, казалось, в самое нутро.       Разорванная иглой плоть под ногтями опухала и уже почти не кровила. Пока его перестали истязать, засыхающие сгустки стягивали раны, еще больше усиливая стреляющую боль. Пальцы словно парализовало. Стефана трясло, тяжело было вдохнуть глоток воздуха. И даже это было больно. Стефан не понял, когда все закончилось, и сейчас, медленно приходя в себя, он понял, что уже лежит на полу возле кованных ножек.       — Ты, кажется, заскучал, милый мой.       От многообещающего тона де Бурбона вновь накатила тошнота. Отчего-то подумалось, что доведись ему выжить, и он больше никогда не сможет заговорить. На этот раз окончательно. Хотелось послать хозяина и его пса по известному направлению, но вместо сквернословия вышел лишь хриплый кашель — Стефан чуть не выблевал вместе с ним и семейку ежей, которые, судя по ощущениям, успели поселиться в горле.       — Не хотите ли выпить, лорд Нарцисс? — участливо поинтересовался король, и тут же на голову и руки обрушились потоки воды. «Облегчение» настигало, куда бы Стефан ни пытался увернуться, чтобы теперь уже не захлебнуться.       — Напился? — Сезар присел на корточки и привычно за мокрые волосы поднял голову Стефана, заставляя его смотреть на себя.       Повернув голову Стефана, Сезар нарочито медленно протянул свободную руку в кисет с крупной солью и щедро сыпанул ее в полный воды второй кувшин. Оглушив Стефана ударом по скуле, лишая его этим кратковременной способности сопротивляться, Сезар вернул его к стене, снова заковав, правда, в сидячем положении.       Сезар вернулся за кувшином, поднес его к губам Стефана и с силой сжал челюсть. Стефан, морщась, открыл рот, понимая, что так или иначе его заставят, а боль уже при первом прикосновении пронзила все разом. Сезар наклонил кувшин, вариантов было два, и от обоих Стефана ожидали слезы в глазах и судороги вырывающегося, природой созданного выживать, спасать себя тела. Стефан вынужден был глотать.        Соленая вода обжигала саднящее горло. От накатывающих судорог Стефан едва успевал глотать, чтобы не закончить вторым вариантом — захлебнуться. Ему казалось, что и внутри все горит огнем. Когда пить уже просто было невмоготу — никто не в силах осушить за раз большой кувшин — его заставляли; то и дело Сезар угрожал распять на дыбе и вливать силой. С положенным для пытки продолжением.       И Стефан пил. Соль слез смешивалась с вытекающей изо рта, как из переполненного сосуда, водой. Обжигая щеки, шею, плечи, та стекала на грудь по рукам, освежая немного притихшую боль от первых «водных процедур». Защипали раны на коленях — соль проникла и туда.       — А вот и ваше лекарство, мой лорд, — нежно пропел Сезар, окуная одну из поврежденных рук Стефана в остатки соленой воды.       Только когда кувшин почти опустел, Стефана отпустили, дав наконец бессильно обмякнуть без чувств.

***

      В этот раз выплывать было почти не страшно. Едва ощутимое страдание Стефан за боль уже не воспринимал, хотя помнил детство, когда даже оцарапанная коленка причислялась к «боевым» ранениям. Как же это было давно… Чуть не подумалось — в прошлой жизни… Стефан осекся, осознав, насколько точна эта мысль.       Услышав приближающиеся шаги, Стефан открыл глаза. Не было смысла изображать обморок для двоих, чье общество ему придется терпеть до конца дней его. Не о таком он мечтал в клятвах, данных в молитвах, не об этих коснувшихся лица руках… Почти ласково…       — Жара нет.       — Отличное зелье ты ему подсолил, — царапнул слух царственный баритон.       — Два в одном, — хмыкнул испанец и, игнорируя ненавидящий взгляд Стефана, безэмоционально ощупал его шею и за ушами. — Меня рецепту этого пойла в тюрьме научили. Благодаря ему.       Сезар без жалости, но почти ласково разминал измученные плечи, и тело предательски поддавалось, расслабляясь. Напрягаться самому Стефану еще не хватало сил, и сведенные мышцы принимали восстанавливающую их состояние помощь рук, что приведут их в норму, чтобы вновь мучить, истязать, выворачивать из суставов и растягивать цепями. Уйти от тошнотворно ласковых прикосновений было невозможно — Стефан попытался было, но понял, что опоен зельем, не только унимающим горячку, но и лишающим его контроля над своим телом. Стефан не мог пошевелить руками и ногами.       Сезар усмехнулся, глядя на обреченные на провал потуги, и продолжил, теперь уже втирая в поврежденную кожу какую-то мазь.       — Баска, что поделился со мной секретом, я за это взял с собой, — уже откровенно засмеялся Сезар, почувствовав расслабившееся в его руках тело. — И, похоже, не зря. Не обманул шельмец, что в его семье все владеют знахарскими штучками. Говорил, что за это их в чернокнижники записали и преследовали. Всем удалось скрыться, когда инквизиция пришла, а он сына раненого в хлеву под стог прятал, запоздал и в неласковые руки прямиком угодил.       — Занятным знакомством ты обзавелся, — усмехнулся де Бурбон, плотоядно оглаживая взглядом ходящие под рубашкой мускулы кабальеро.       — Главное — полезным, — испанец убрал руки от Стефана и довольно обернулся. — Он готов, сир.       Сердце тупо кольнуло, потому что Стефан понимал, о чем идет речь. Боль от первых пыток не ушла полностью, но сейчас он бы даже смог подняться и сам идти. В стенах этой башни, правда, лишь от одного пыточного приспособления к другому.       Де Бурбон кивнул, и Сезар потащил спотыкающегося в цепях Стефана в сторону занавешенного тканью угла. Стефан напряженно думал, каким образом можно пытать бадьей для воды, когда Сезар сорвал с него превратившуюся в отрепья рубаху и стал тщательно смывать с тела едва стоящего пленника следы засохшей крови и слюны. Смысла в процедурах Стефан не видел, чувствуя, что это ненадолго, но от того, чтобы ощутить хоть на короткое мгновение освежающую прохладу воды, отказаться не смог.       Сезар с откровенным удовольствием наслаждался видом проявляющихся на все более чистом теле и лице синяков, медленно опустил кувшин, из которого поливал, и в следующий миг Стефана сбило с ног.       Испанец сил не жалел. Стефан как во время первого избиения пытался увернуться, но Сезар доставал его, получая удовольствие от преследования загнанного в угол пленника, намеренно гоняя его по каменному полу несильными ударами скрученной в тугой жгут рубашки. Сезар и его хозяин наслаждались видом подчиненного им пленника, вынужденного извиваться под дождем разнообразных «знаков внимания».       — Согрей его, чтобы не занемог ненароком, лишив нас своего общества, — жесткий приказ де Бурбона проник сквозь шум в ушах.       Сезар поклонился и почти на руках поволок насквозь мокрого Стефана в центр камеры. Крюк, повинуясь хорошо смазанным сочленениям, пополз вверх. Резь растеклась под тяжестью тела до кончиков пальцев. Уронив голову, Стефан прикрыл глаза, давая себе мгновенье подготовиться. Вниз не смотрел и слава Господу, но на раздавшийся треск не отреагировать не мог. Глаза открылись сами собой, и в тот же миг крюк начал опускаться.       Получившие отдых руки задергались в цепях, а тяжелое, прерывистое дыхание обожгло еще незажившее горло. Разведенный в жаровне прямо под ногами Стефана огонь стремительно приближался, почти сразу, как Стефан заметался в цепях, обдав жаром израненные ступни.       Сколько прошло времени, прежде чем сознание вновь стало покидать его, наплевав на пожирающее тело боль? Сколько он, сжимая зубы, давя в себе крик, снова и снова чувствовал обжигающие ступни языки огня? Долго пытался увернуться, но разгулявшийся над углями жар доставал его везде, да и обессиленное новой пыткой тело не слушалось, предпочитая висеть почти безжизненно.       Откуда-то с задворок сознания доносились голоса.       — Согрелся, милорд? Добавить огонька?       — Не перегни палку.       — Все рассчитано.       Стефан даже не понял, как снова отключился. Просто в какой-то миг и так тусклый свет в глазах окончательно погас, тело окутала расслабляющая тяжесть, как бывает, когда хорошо поработаешь в фнхтовальном зале, а в голове стало так ясно и спокойно, что захотелось просто отдаться этой долгожданной неге и плыть по ее волнам. Плыть, плыть…       «Первая ночь», как с усмешкой съязвил, прощаясь, Сезар, заканчивалась. Вздрогнув от звука задвигаемого засова, Стефан перекатился на подобие тюфяка у стены и, не сдержав вырвавшийся из груди стон от тут же вернувшейся боли, приоткрыл глаза. Когда они немного привыкли к вновь воцарившейся с уходом мучителей темноте, Стефан увидел обильно политые его кровью осколки мокрых камней, погашенную жаровню и то, что руки больше не закованы в цепи. Цепь была только на одной щиколотке, длины достаточной, чтобы дойти до отхожего места по этой же стене, но не позволила бы дойти до двери. Значит, не встретить неожиданно обязательно вернувшихся палачей. День дан ему на отдых и восстановление сил. Стефан покосился на оставленную рядом с лежаком на деревянном подносе еду, но пока прилег, закрывая глаза и позволяя задувающему в незаметную глазу расщелину ветру с облегчение охлаждать горящее тело.