Две недели до чужой смерти

Катя считалась самой младшей в компании. Месяц и год делали ее самой юной, не только среди людей, с которыми она общалась, но и в классе. Все одноклассники были старше, если не на месяцы, то уж точно на год. Какие то триста шестьдесят пять дней отделяли ее от людей, с которыми она училась. Морозова старалась не придавать этому значения, но иногда все таки сомневалась в том, что возраст ничего не меняет. Ей казалось, что все, что они обсуждают – ее не касается, ей не интересно. Все таки, какая разница? Неделя, месяц, год – это всего лишь цифры. Ничего не значащие числа. Дата в паспорте. И все. Катю считали слишком маленькой, - ведь ей нет еще восемнадцати, - и не рассказывали о вещах, о которых она знать очень хотела. Это раздражало, бесило и выводило. Ей семнадцать! Всего несколько месяцев и вот, вот же, посмотрите, она теперь совершеннолетняя! Но на все эти выпады отвечали одинаково: - Все равно мелкая, - и больше ничего. Никаких объяснений. Катя никогда не получала ответов, которые ей должны были дать. Она считала, что должны. Никто больше так не думал. Мороз выжигал на бледной коже красные следы, оставлял на руках трещины на пальцах, держащих сигарету. А Катя все равно продолжала стоять и курить. Ночью, около кафе, где был всего один еле-еле работающий фонарь. Петербург, культурная столица, а починить фонарь не удосужились. Снег блестел даже в темноте. Катя видела его, оглядывала ближайшие серые, почти мертвые, дома с несколькими горящими окнами. Именно это место выглядело не так, как весь остальной город. Словно вырвали из маленького городишки кусок и приклеили сюда на скотч. Дома были маленькие, - не больше пяти этажей, - понурые, серые и разукрашенные граффити у первых этажей. И это кафе еще – странное, пустое и мертвое. Без яркой вывески, без красивой отделки внутри, - Катя так думала, внутри она не была, а в темном стекле было только ее отражение, - только лампочка сигнализации мигала красным огоньком над дверьми, закрытыми железным щитом. Катя выдохнула клубень пара и выбросила бычок в снег. Повернулась в сторону дороги и краем глаза подметила свое отражение. Красные волосы и бледное лицо делали ее похожей на призрака. Всматриваться она не решилась. Натянула шарф по нос, поправила наушники и включила музыку погромче. Замерзшие ладони убрала в карманы и зашагала куда-то вперед, к фонарям, которые тоже работали еле-еле, трещали и мигали. Снег хрустел под ногами, ветки шатались от еле ощутимого ветра, а Катя все шла. Куда именно было неважно, главное, чтобы вперед. Порыв ветра подул неожиданно, прибил к ногам вырванную страницу из журнала. Катя наступила на нее, опустила взгляд вниз и взглянула на листовку. «Взрослые и дети: Как воспитать ребенка так, чтобы он стал самостоятельным?» Покрутила в руках, и выкинула в самую близкую к ней мусорку. Ей некого воспитывать. А ее уже поздно. Кате хотелось быть взрослой. Кажется, всегда. Память Кати несла ощущения, шуршала как листья осенью, но не простиралась так далеко, как у других – раннего детства Катя не помнила. Почти. Из самых дальних глубин она извлекала лишь бесконечные ссоры между родителями, крики и ругань. Помнила двор, в котором играла с другими детьми. Такими же, как она – маленькими и ничего не знающими. Позже вспоминалось что то приятное. Прогулки с отцом, как он меняет в квартире плинтуса, как чинит кран, как делает ремонт в ее комнате. Позже, уже после его смерти – драки. Много. Частые, возникавшие без особых причин. Достаточно было кого-нибудь толкнуть или что-нибудь сказать, за этим следовал толчок, а потом – удар. В нос, в губу, скулу, в ребра, между ребер – неважно. Приходили взрослые, разнимали, кричали, настолько громко и настолько близко к ее ушам, что казалось, что барабанные перепонки лопнут. Другие, когда их ругали, плакали, она не плакала никогда. При взрослых – никогда. Дальше память была более ясной, живой и с четкими сценами. Именно тогда она поняла, что ее не любят. Ни мать, которая меняла мужчин как перчатки и тратила все деньги на водку, другие дети, считавшие, что она – бешенная. Кате просто не нравилось терпеть. Не нравилось молчать и не нравилось глотать ту грязь, которой ее поливали. Это делали и взрослые и дети. Катя считала, что и те и другие – несправедливы, и смирилась с этим. От них нельзя ждать чего-то хорошего. И Катя не ждала. Взрослых в ее жизни было слишком много. И эти взрослые, большая их часть – мужчины, которых приводила ее мать. И всех их она ненавидела больше, чем остальных. Одного – больше всех. Игорь? Игорь. Главный участковый в отделе МВД по одному из Петербужских районов. Солидный мужчина, высокий, с бородой и темными, густыми бровями. Он смотрел на Катю не так, как смотрели другие взрослые. Как-то по особенному. Ей было мерзко от этого, но никто этого не знал и не видел. За пеленой алкоголя и среди пустых бутылок, искажающих пространство, заметить что-то было намного сложнее, чем на трезвую голову. Катя помнит его руки, запах, голос, тон, с которым он с ней разговаривал, такой, ласково-извращенный. Помнит его касания, как и где он ее трогал и что делал. Смотря на себя в зеркало, иногда кажется, что его отпечатки на ней до сих пор. Ей было тринадцать. Ему – сорок два. И она просила его не трогать ее, остановиться и отпустить. Но что может сделать щуплая девчонка против восьмидесятикилограммового мужика? Ни-че-го. Эта беспомощность окутывала как колючая проволока вокруг шеи, тело горело от отвращения. «Скажешь «пожалуйста» и я тебя отпущу.» Катя сказала. Два, три, четыре раза. Эффекта это не дало. «Ты хотела быть взрослой? Я сделал тебя взрослой.» Сколько времени прошло с того момента, как он ушел Катя точно не знала. Или не помнила. Но когда пришла в себя – футболка была мокрая от слез, а кровать – от крови. Было больно. И мерзко. Настолько, что ее начинало тошнить каждый раз, когда она смотрела на себя в зеркало. С тех лет «пожалуйста» она ненавидит намного больше, чем должна. Катерина остановилась. Вдохнула полной грудью морозный воздух и закрыла глаза. Фонарь над ней моргнул теплым светом. Казалось, что мороз она впустила не в легкие, а под куртку – по телу прошлись мурашки. Ей не хотелось домой. У нее нет дома. Есть квартира, в которой живут люди, которых она не хочет знать. Если она сейчас придет, какова гарантия, что отчим, - к счастью, не Игорь, - не захочет снова пырнуть ее «розочкой» из бутылки? Никакой. Катя развернулась и свернула на другую сторону дороги. Людей не было ни с одной. Хотя, в субботу, особенно за несколько недель до нового года, такого не должно было быть. Катя выдохнула, снова закурила и зашагала вперед, только теперь по другой стороне.