Неделя до чужой смерти

Катя ночевала дома. Лишь потому, что температурила уже несколько дней и не выходила из комнаты, большую часть времени спала, в надежде, что ей станет лучше. В школе тоже не появлялась, к ее счастью, они привыкли, что она – прогульщица. - Ка-а-ть! – с кухни послышался едкий, громогласный голос матери. Катерина поднялась с кровати, завернутая в одеяло, и выползла на кухню. Мать там была одна. Мать – полная женщина средних лет, опухшая и краснолицая, одетая в старую, мятую и грязную футболку, с пятнами жира и пота. На работе к ней все обращались официально: Ольга Алексеевна. Она работает в магазине под домом, кассиршей, где всё продают всем. Без паспорта и без вопросов. На старой советской кухне, около окна, стоял стол, за которым как раз и сидела Ольга Алексеевна. Перед ней – полупустая бутылка водки и рюмка в жирных пальцах. - С-с-а-а-дись, - Ольга махнула головой в сторону свободного стула. Катя чуть закатила глаза, но села. С матерью она практически не разговаривает. А если быть и впрямь откровенным – никогда не разговаривает. Такие выпады в виде «садись, поговори со мной» - явление крайне редкое. Должно сойтись столько факторов, начиная от пребывания Кати дома, и заканчивая отсутствием отчима в пределах видимости матери. Он ее постоянный собеседник, напарник, собутыльник и главный враг. - Ты меня, это, - Ольга крутит в руке рюмку, - уважаешь? – Катя вздыхает и кивает. Она знает, что нужно кивать, подтверждать, и всегда соглашаться с пьяным человеком и его точкой зрения. Никогда не знаешь, как человек, чье сознание затуманено алкоголем, отреагирует на отрицательный ответ. - А вот, вот, - она залпом глотает стопку и жмурится от неприятного вкуса, - что ты будешь делать, - закусывает куском колбасы, - если я умру? Кате хочется ответить «лишь бы поскорее», но она молчит. А вправду, что именно ей делать, если она останется сиротой? Радоваться? А она будет плакать? Ей вообще какие-нибудь эмоции принесет эта смерть? - Вот, - продолжает Ольга, - взрослые, знаешь, - шумно глотает кусок колбасы, - организовывают похороны. Там, ну, родственников зовут. Ну ты знаешь. Ты мне организуешь? – Кате хочется спросить, на какие шиши она должна это делать. Но тут же отдергивает себя. Несмотря на зависимость матери, она, как здравомыслящая, - или не очень, - почему то еще очень давно начала откладывать на свои похороны. Стабильно каждый месяц. Сколько именно – Катя не знала. - Да, - Катя отвечает сухо, укутывается в одеяло покрепче, на кухне очень холодно из за открытого настежь окна. Зимой то. Катерина вдохнула прохладный воздух, посмотрела на мать в ожидании еще пары слов. И задумалась: а что ей и вправду делать, если она останется одна? У нее нет родственников, да и готов ли кто-то приютить к себе девочку, у которой такая богатая история в ПДН? Катя посмотрела в сторону окна. Отражение, смотревшее из стекла, выглядело до смерти уставшим, но на самом деле она не чувствовала себя уставшей. То есть, конечно, Морозова устала, но вместе с тем ей было все равно. Мать налила еще. Она что-то говорила. Катя наизусть знала все, что она может сказать – все, что вообще принято говорить в случае, если ты пытаешься по-пьяному общаться со своей дочерью. Так что слушать Ольгу она не стала. Она, как фоновое радио, говорила что-то о любви к родителям и о том, что Катю она любит больше всего на свете. Катя знала, что она врала. Морозову волновала теперь не кухня, не мать, не бутылка водки на столе, а то, что она будет делать в случае, если останется одна. По документам одна. Она будет рада? Расплачется? Или потеряет себя? А что вообще ей дали эти люди? Сколько хорошего или плохого для нее сделали? Как воспитали? Да никак! Отчим, решивший, что он главный в этом доме, - и приходившийся Кате по документам никем, - пытается ее задушить каждый раз, когда ему что-то не нравится. А ему не нравится все. И мать, которая наблюдает за этим молча, со странной и раздражающей полуулыбкой. Катя безусловно организует им нормальные похороны, но плакать, страдать по их смерти не будет. Совсем. Даже капельки жалости не получится выдавить. Катя вдруг почувствовала странную пустоту. Как будто у нее что-то вырвали, и не отдали. Родителей не выбирают, конечно, также, как и детей. Но как будто бы, Катя не должна ощущать эту странную, невнятную и гложущую пустоту. Эти люди ничего ей не дали и ничем не помогли, никогда не слышали и никогда не любили. Но оставаться одной, как будто бы было...страшно. Чертовски страшно. И Катя не знала откуда этот страх. Взрослые не должны ничего бояться, а значит и она не должна. Но не получалось. Ольга ее отпустила минут через двадцать. Катя молча ушла, закрылась и улеглась на остывшую постель. И только сейчас поняла, что эта пустота связана не с тем, что она останется одна, а с тем, что она не знает, что делать дальше. Что делать с квартирой, пропахшей спиртом и сигаретами, со школой, в которой ей осталось отучиться одиннадцатый класс, как объяснять инспектору ПДН, Сабине, что произошло. А она как отреагирует? А что скажет? Ворот мыслей утянул Катю на долгие десять минут, после чего она опять уснула. Настолько крепко, что проснутся смогла только в третьем часу ночи, когда услышала громко хлопнувшую дверь и разлетевшуюся тишину по квартире. Голова гудела, тело ныло, а горло пересохло. Вышла на кухню, присмотрелась к полу, залитому водкой и парочкой капель крови. Видимо, они снова подрались и ушли пьянствовать где-то еще. Кате было все равно, где и куда они ушли. Сейчас главное – протереть в пол, чтобы ничего не осталось. К четкому выводу о своей реакции по поводу чужой смерти она так и не пришла. Катя не верила, что они умрут скоро, или через год-другой. Кажется, должно пройти еще лет пять, чтобы они наконец покинули этот бренный мир и обрели покой в мире ином, и Катя к тому моменту точно сможет сказать и осознать, что ей делать и куда двигаться. Как себя чувствовать и что предпринять. К тому моменту уже все начнут называть ее взрослой. Все таки, ей будет двадцать три, а не семнадцать. И этого должно быть, наверное, достаточно, чтобы ответить на вопрос, что будет дальше. Кате хочется в это верить. А вера должна быть непоколебимой. И даже если что то изменится – ей не верится, что это будет так скоро. «Так не бывает» - подумала Катя, выкидывая грязные тряпки в мусорку. «Я все таки, не в фильме слезливом живу,» - продолжила она свою мысль, выпивая горстку противовирусных таблеток и возвращаясь в комнату. Спать, правда, больше совсем не хотелось.