Смерть

От неё пахнет смолой и табаком. Сигаретным дымом, алкоголем с кровью. Пахнет ярко и насыщенно. Катя курит. Толстые, тяжелые сигареты марки, название которой она никогда не читает намеренно. Все знают, что это - ее сигареты. Ее странные, слишком крепкие сигареты. Ветер воет где-то на улице. Она, прислоненная к холодной стеклянной раме, в пустой квартире, залитой кровью. Не смотрит назад - ждет полицию. Два тела, уложенные рядом. Она их не трогала, они уже так лежали. Она не убивала. Они сами. Глупые взрослые. Капли крови на полу, виселица под потолком Сломанный хрящ шеи. Разбитая голова. Катя разворачивается к телам. Сколько часов они пролежали - она не знает. Но это все случилось сегодня, утром, в обед - неважно. Это - случилось. Отчим разбил голову матери бутылкой из под водки, бутылка разбилась. Розочкой он ударил уже в шею. Как только осознал, что натворил - повесился. Это странно - он упал лишь после того, как его жизнь прекратилась. Или вешался, стоя на коленях, ожидая, что веревка под его весом порвется и будет похоже на убийство? Так разве можно? Надеялся, что обвинят падчерицу? Или лучше сказать “сожительницу”? Катя тушит бычок о подоконник, кладет его в карман. Перешагивает через тела, медленно, аккуратно, стараясь не оставить следов. И спускается вниз - к лавочке, заваленной снегом. Мороз бьет по ушам. Двадцать девятое декабря, три дня до нового года, три дня до новой, счастливой жизни. Счастливой ли? Это странно - видеть своих родных мертвыми. Странно и непонятно. Родными то они по крови были? Частично, только одна. А второй? Так, залетный мужчина-хахаль. Ничего больше. Он был никем. Нет, кем-то определенно был. Несостоявшейся убийцей Кати? Тот, который продырявил ей живот розочкой. Или все-таки состоявшийся, судя по состоянию матери? Катя не знает. Да и знать не хочет. Толку то от этого? Зачем? Уже поздно в чем-то разбираться или что-то менять. Катя садится на заваленную снегом скамью. Достает вторую, - последнюю в пачке, - сигарету. Прикуривает аккуратно, мягко. Пустая пачка летит в мусорку. Катя откидывается на скамье. Мороз щекочет щеки, бьет по ушам, говорит с ней, но она его не слышит. Или не хочет слышать. Или еще что. Нет разницы, в общем то. Полиция подъедет еще не скоро, трупы - не их первостепенная задача. Да все - не их первостепенная задача. Катя набирает другой номер. Сабина. Гудки. Первый, второй, третий. Катя отсчитывает их, как секунды до конца взрыва. Ей не страшно, ей - никак. Она не знает, что чувствовать к этим, уже мертвым, людям. Что она должна чувствовать? Расстроится? Или, может, расплакаться? А зачем? Точнее - почему? Кто они и что они ей дали? Насилие, шрамы, травму? Разве это оплакивают? Любовь, заботу и внимание? Это дал другой человек, который даже ее семьей по крови не является. Сабина. Женщина из ПДН, которая ко всему прочему, единственная, кто не спугнул ее, как спугивают прибившуюся шавку у забора. Да, Катя - шавка. Брошенная псина, подобранная одним добрым человеком. -Алло? - Катя выдерживает паузу, слушает Сабину с другого конца. - Вы не заняты? Можете приехать? У меня тут, - она поворачивает голову в сторону дома. Голос до мерзкого спокойный и размеренный, такой, каким Катя не разговаривает, и никогда не разговаривала, - два трупа. Отчим убил мать, судя по всему, а потом повесился на вешалке. Не знаю, что у них произошло до этого, но, наверное, было бы неплохо, чтобы вы приехали. Если можете. - Катя отводит взгляд от дома, смотрит на снег перед собой, на зимние высокие ботинки, глаза плывут, не от слез, не от боли, а от усталости. Теперь ей снова придется смотреть на незнакомые лица на похоронах, оформлять все документы. Она еще ничего не сделала, но мысленно уже от этого устала. Ближайших родственников у нее нет, да и дальних тоже. Никого, кто мог бы полноправно и быстро взять над ней, как над несовершеннолетней, опеку. Хотя будут ли от нее этого требовать? Несколько месяцев до официального совершеннолетия, несколько месяцев до полной свободы, хотя, может, сейчас уже - свобода. Никаких алкоголиков в квартире, криков, ругани, капель крови на полу. Ничего, что напоминало бы о том, что в этой квартире жил кто-то еще вместе с ней. Когда-то - возможно. Сейчас уже - нет. Оставят ли ее беспризорной сиротой, или найдут кого-то подходящего для опекунства - Катя не знает. Она вообще ничего не знает. Ни как жить дальше, ни как существовать в мире, где ты понимаешь, что теперь и вправду один. Один в документальном плане. В остальном - Катя полжизни была одна. И ничего, не умерла от этого. Полиция приезжает раньше Сабины. Свет фар слепит глаза. Высокие мужчины в теплых полицейских куртках, бородатые, с нахмуренными и сведенными к переносице бровями. Катя не любит таких, как они. В целом не любит таких, в форме, “правильных”, знает, что они - не такие. Другие, лживые, мерзкие. Они что-то спрашивают, Катя монотонно и сухо отвечает. Номер квартиры, этаж, два тела. Она остается на улице. Замерзшая, с красным лицом, но все-таки - пока живая. И наверное, теперь точно взрослая. Хотя, быть взрослым - быть одиноким? Или быть взрослым - принять это одиночество? Катя не знает.