Глава 62. Дорогие люди

Холод просачивался сквозь тонкую ткань платья, леденя кожу. Ви пришла в себя на чем-то неумолимо твердом и холодном, и это первое, что проползло в ее сознании сквозь пелену забытья. Вторым стала боль — острая, выкручивающая, исходившая от онемевших рук, закованных за спиной.  Она с трудом разлепила тяжелые веки и несколько раз проморгалась, пытаясь прогнать мутную пелену перед глазами. Перед ней, как в самом дурном сне, предстал уже знакомый подвал Малфой-Мэнора и знакомая решетка камеры. Со стоном боли, больше похожему на хриплый выдох, Ви судорожно оттолкнулась плечом от ледяного пола и с невероятным усилием уселась, прислонившись спиной к шершавой, влажной стене. Каждое движение отзывалось выстрелом в онемевших плечах. Последнее, что она помнила, была убегающая Асцелла, затем Долохов трансгрессировал с ней в Мэнор и вырубил. Стоит отдать Долохову должное, к ее удивлению, он с ней был не особо груб. В плане, он согласился забрать ее, а не Асцеллу, физическую силу к ней не применял и даже вырубил ее мягко с помощью заклинания.  Сердце сжалось в ледяной комок страха. Что теперь? Что с ней сделают? Пытки? Круциатус, разрывающий разум и тело на части? Или что-то хуже — вторжение в самую сокровенную крепость, коей является сознание? Легилименция, которая вывернет все тайны, все воспоминания, все страхи наизнанку, оставив после себя лишь выжженную пустошь? Но больше всего, до тошноты, до дрожи в поджилках, она боялась подумать как там Регулус. Он, должно быть, вне себя от ярости и отчаяния. Злой на нее, на себя, на весь мир. Но под этой яростью, она знала, клокотала дикая, всепоглощающая тревога. И она до смерти боялась, что эта тревога и ярость заставят его совершить нечто безрассудное, броситься прямо в лапы к Лорду в тщетной попытке ее спасти. — Очнулась? — чей-то мужской голос, отдаленно знакомый, с резким металлическим тембром, вернул ее в мрачную реальность подвала. Ви резко, слишком резко дернула головой, и боль пронзила шею. Она вглядывалась в густые тени у выхода, пытаясь разглядеть фигуру. Когда он успел войти? Или он стоял здесь все время, невидимый наблюдатель, с наслаждением взиравший на ее беспомощные попытки прийти в себя? Губы ее сжались в тонкую ниточку раздражения и унижения. Глаза, привыкшие к темноте, все еще не могли пробить этот барьер из мрака. — Не узнаешь, что ли? — с легкой, язвительной ухмылкой в голосе произнес незнакомец и шагнул вперед, выходя из тени в скудный свет, падавший от факела.  — Крауч? — наконец выдавила Ви, и в голосе ее прозвучало неподдельное изумление, смешанное с сомнением. Он стоял перед ней, тот самый Барти Крауч-младший, но будто бы сошедший с пожелтевшей фотографии, которую долго мяли в руках. Черты его лица, когда-то резкие и выразительные, теперь были испещрены глубокими морщинами. В глазах, таких же живых и пронзительных, плясали чертики былого безумия, но теперь они были прикрыты слоем ледяной насмешки. Он был тенью самого себя, но тенью опасной и непредсказуемой. — Он самый, — протянул он с театральным придыханием, лязгнул ключом в замке и беззвучно отворил тяжелую решетку, заходя внутрь камеры. — Пришел пытать меня? — резко бросила она, когда Барти присел перед ней на корточки, сравняв их взгляды. — Пытать? — он фыркнул, и его ухмылка стала шире, обнажив зубы. — Такого ты мнения обо мне? Я, вообще-то, в память о тебе и Регулусе, защитил твою дочь. Неужели ты думаешь, что у меня поднимется на тебя рука? — с преувеличенным оскорблением в голосе проговорил Крауч. — Под «защитой» ты подразумеваешь то, что учил мою дочь убивать? — невозмутимо парировала Ви.  — Она сама этого захотела! — возразил он, разводя руками с показным простодушием. — Разве мог я отказать дочке своих любимых друзей? Я дал ей то, о чем она сама попросила. Тебе стоит быть более благодарной.  — Предполагалось, — сквозь зубы проворчала Ви, пытаясь незаметно изменить положение тела, чтобы хоть как-то уменьшить давящую боль в запястьях, перетянутых холодными магическими наручниками, — что ей вообще не понадобится это. Что она будет в безопасности. — Ах, да, — качнул головой Барти, и в его глазах мелькнула насмешка. — Наслышан о том, что ты с Регулусом переметнулись к Ордену…  — Салазар упаси, — резко прервала его Ви. — Мы не за Орден.  И тогда Барти замер, его насмешливый интерес сменился настороженным, подлинным любопытством. — И на чьей же вы тогда стороне? — мягко, почти шепотом, спросил он. — На своей собственной, — с вызовом заявила Ви, глядя ему прямо в глаза. Крауч медленно, преувеличенно разочарованно закатил глаза. — Ну раз ты пришел не пытать меня, — резко сменила тему Ви, пытаясь изо всех сил принять более-менее удобное положение. Онемевшие руки отчаянно заныли, в них забегали мурашки, обещая новую волну боли, — то зачем? Не освободить же? — в ее голосе прозвучала горькая ирония. — Нет, конечно, — он коротко, сухо рассмеялся. — Тебя вообще запрещено пытать. Приказ свыше. Якобы, — он понизил голос, делая драматическую паузу, — пытки могут повредить твое хрупкое сознание. А твоей милой, полной секретов головкой вскоре займется самый опытный и сильный легилимент из всех существующих. Говорят, после его вторжения сознание раскалывается на части, и ты будешь молить о том, чтобы тебя подвергли старому доброму Круцио. Я же пришел... просто поболтать. Испуг, острый и холодный, как лезвие ножа, кольнул ее под сердце. Она почувствовала, как кровь отливает от лица, а по спине пробегает противный, липкий холодок. — Мной... займется сам Лорд? — прошептала она, и голос ее внезапно осип от ужаса. Дело было действительно дрянь. Против силы Темного Лорда не устоял бы никто. Ее сознание вывернут наизнанку.  — О да... — с каким-то странным, почти сладострастным удовлетворением протянул Крауч, медленно качая головой. Но его глаза, эти живые, пронзительные глаза, оставались странно пустыми, без единой искорки радости. — Повелитель крайне заинтересован воскрешением Блэка. Но он пока не в стране, так что можешь выдохнуть. Ненадолго. — Он помолчал, вглядываясь в ее бледное лицо. — Так как же вышло, что и ты, и Регулус оказались живы? — Так я тебе и рассказала, — фыркнула Ви, отводя взгляд в сторону, к влажной стене. Ее бравада уже не звучала так убедительно, но это лишь веселило Крауча. — Я даже скучал по твоей заносчивости, — усмехнулся он, и в его улыбке на мгновение мелькнуло что-то почти человеческое. Барти неотрывно буравил ее взглядом, и сам до конца не понимая, что заставило его спуститься в этот подвал. Зачем он здесь? Ви никогда не была его близкой подругой. Их связывали Эван и Регулус. Эван... Вот он, ответ, пришел из прошлого, как призрак. Он пришел к ней, потому что в ее упрямстве, в этой смеси страха и отваги, сквозь годы и боль проступали черты его умершего друга. Эван и Ви были удивительно похожи — такие же гордые, язвительные, никогда не показывающие своей слабости. И сейчас он видел, как Ви из последних сил пытается сохранить маску безразличия, хотя по мелкому дрожанию ее рук и учащенному дыханию он понимал — внутри она вся сжимается от животного ужаса перед тем, что ее ждет. Так же вел бы себя и Эван. Ни за что не показал бы страха, упирался бы до самого конца. Впрочем, ни к чему хорошему его это не привело. Лишь к могиле в сырой земле.  — Интересное ты представление провернула... — наконец нарушил он молчание, его голос прозвучал тише, почти задумчиво. — Сама якобы умерла, дочь Нарциссе подкинула, столько лет от тебя ни слуху, ни духу… Тайна, покрытая мраком. И вот такое фееричное возвращение. Неразлучные Ви и Рег, которые вместе даже наперекор смерти. — Он покачал головой. — Одного не понимаю: почему вы, вернувшись с того света, не сбежали своей счастливой семейкой подальше от этой войны, которая так тебе претит?  Ви слушала монолог Крауча без особого вовлечения. Она думала об Асцелле, гадая передала ли она уже все Регулусу. Думала о том, как она, и надеялась, что дочь не винит себя ни в чем. Думала о Регулусе, который сто процентов сходил с ума от незнания, что ему делать дальше.  — Хороший вопрос... — тихо, больше для себя, пробормотала она. — Вообще-то, моей первой мыслью было сбежать. Но... — она горько усмехнулась, — как оказалось, Асцелла выросла еще той упрямицей.  — Да уж, — с каким-то странным, почти отеческим удовлетворением проговорил Крауч. — Ее блэковское упрямство я уже успел прочувствовать на себе. В ней есть и твоя сила, и ярость Регулуса. Грозное сочетание. На лице Ви, против ее воли, мелькнула слабая, но гордая улыбка. Барти вдруг резко поднялся, снова став отстраненным. Порыв ностальгии прошел, оставив после лишь горький осадок. Ему не нужны были эти задушевные беседы. Прошлое должно оставаться в прошлом. В том прошлом он был другим — более мягким, более человечным. И ему не нравилось вспоминать того человека. Дементоры и собственные демоны постарались на славу, чтобы вытравить из него все светлое. Возвращаться к этому было больно и... опасно. Он уже повернулся к выходу, когда ее голос, тихий, но четкий, остановил его. — Спасибо.  Барти замер, затем медленно обернулся, смотря на нее с неподдельным, искренним непониманием. Ви смотрела на него прямо, и в ее глазах не было ни насмешки, ни страха.  — Я не особо рада тому, чему ты обучал Асцеллу. Не рада миру, в котором эти навыки ей понадобились. Но я... благодарна, что ты был рядом. Что ты ей помог, когда нас не было. Дал ей то, в чем она нуждалась в тот момент. Сделал ее сильнее. Барти Крауч-младший стоял несколько секунд, его лицо было скрыто тенью, но ви показалось, что его напряженные плечи слегка дрогнули. Он что-то хотел сказать, но лишь резко дернул головой, вышел и с грохотом захлопнул решетку, вновь запирая ее. Однако, поднимаясь по темной лестнице наверх, он уже не думал о прошлом. Его ум, острый и изворотливый, лихорадочно работал, выстраивая возможные сценарии, просчитывая шансы. Если Лорд, поглощенный историей воскрешения Регулуса, не сдержится и полезет в сознание Ви... Зная ее упрямство, она будет сопротивляться. А сопротивление вызовет гнев. А гнев Лорда всегда ведет к одному — к смерти. И Барти, к своему собственному удивлению, ловил себя на мысли, что допустить этого он не хочет. Возможно, из-за Эвана. Возможно, из-за Регулуса. А возможно, просто потому, что в этом жестоком мире осталось так мало того, что хоть как-то напоминало ему о том, кем он был когда-то. И он начал обдумывать, как можно было бы вытащить Вивьен Блэк из лап надвигающейся гибели.

***

Когда шаги Крауча окончательно стихли, Ви снова погрузилась в пучину отчаяния. Ей не хотелось так просто сдаваться в руки Темного Лорда, но как она могла спастись? Как ей выбраться из Мэнора, когда она не просто без палочки, она без магии. Она с отвращением дернула запястьями, и холодный металл наручников впился в кожу, безмолвно напоминая: сама она не освободится. Никогда. — Что, Розье, — раздалось кряхтение из камеры по-соседству. — По иронии судьбы оказалась в той же яме, что и тот, кого ты обрекла на это?  Ви нахмуривалась, подползая к решетке и вглядываясь в соседнюю камеру, однако человека все равно не было видно. Он был где-то в глубине камеры.  — Грюм? — выдохнула она, и имя это обожгло ей губы, как яд. Последовал хриплый, булькающий смешок, полный злорадства и гноящейся ненависти. — Догадливая, — усмехнулся он, и Ви представила себе его перекошенное, обезображенное лицо. — Тебя что, не убили? — спросила она, и в ее голосе прозвучали неподдельные разочарование и досада. — Какая жалость… — Жалость будет, когда ты начнешь горланить под пытками, — огрызнулся он, и в его тоне слышалось сладострастие. — Твой мерзкий голос и так режет слух, а если представить, как ты будешь орать от боли. У меня мигрень начнется. Хотя... возможно, это будет приятно. Ви с ненавистью фыркнула, отползая обратно к стене. Спина больно ударилась о холодный камень, но физическая боль была ничтожна по сравнению с яростью, кипевшей внутри. Она мысленно рисовала картины того, как еще больше изуродовали этого живучего гада. Может, лишили его второй ноги? Выжгли второй глаз? Что угодно, лишь бы он страдал, лишь бы его агония была долгой и мучительной.  Внезапно ее размышления прервали тихие, осторожные шаги на лестнице. Сердце упало, замерло, а потом забилось с такой силой, что ее бросило в жар. Пришли. Уже. Она вжалась в стену, готовясь к появлению Долохова, Крауча или, того хуже, самого Лорда. Но вместо них в подвал спустился Драко. Изумление, словно удар током, пронзило ее. Она не поверила своим глазам. Он стоял там, бледный, почти прозрачный в тусклом свете, его светлые волосы казались призрачным ореолом. — Ты что тут делаешь? — выпалила она, и ее голос прозвучал резко и неблагодарно, потому что единственным чувством, которое затопило ее в этот миг, был не надежда , а страх. Страх за него. Он даже не взглянул на нее, его пальцы с нервной скоростью начали работать с замком от ее камеры.  — Тебя вытащить хочу, кукушка, — пробормотал он сквозь зубы, сосредоточенно хмурясь. В ее жилах вспыхнул адреналин. Ви резко вскочила на ноги, игнорируя протест мышц и головокружение, и бросилась к решетке.  — С ума сошел? — гаркнула она. — Быстро отойди от клетки!  Драко отпрянул, его серые глаза расширились от недоумения и укола обиды. — Совсем уже двинулась? — тихо спросил он, сканируя ее лицо в поисках признаков безумия. — Я помочь тебе хочу.  — Ага, и подставить себя заодно? — отрезала она. Ви знала, что звучит жестоко, но она хотела защитить его. Драко сам не понимал, что делает. Им двигало какое-то глупое чувство долга, которое в данной ситуации был ни к чему.  Его лицо исказилось от гнева. Он шагнул ближе к решетке, и теперь она видела напряжение в его скулах, тень страха в глубине глаз. — Ты понимаешь, что тебя вообще ждёт? — на полном серьезе спросил Драко. — Я не собираюсь наблюдать за тем, как мою тетку пытают до сумасшествия или, что еще хуже, разрывают сознание на куски. Я видел уже такое! И не позволю, чтобы это случилось с тобой!  — Мне безумно приятна твоя забота, племянничек, — ее голос стал натянутым, металлическим, будто она с огромным трудом контролировала себя. — Но играть в спасителя, рискуя собственной шеей, я тебе не позволю. — Я уже не ребенок! — вспыхнул Драко, его сдержанность лопнула. Щеки залил румянец бессильной ярости. — Меня уже втянули на эту проклятую сторону, заставили делать ужасные вещи! А когда я сам хочу сделать что-то правильное, что-то хорошее, меня снова останавливают, как несмышленыша! Я уже достаточно взрослый, чтобы нести ответственность за свои решения! — Слушай сюда, «не-ребенок», — зло, с ледяной яростью прошипела Ви, прижимаясь лицом к холодным прутьям. — Если ты сейчас откроешь эту дверь, ты подпишешь смертный приговор не только себе, но и своим родителям. Не думаю, что в этот раз Темный Лорд пощадит кого-либо из вас. И еще, — она резко развернулась, демонстрируя ему спину и скованные за спиной руки. — Видишь эти милые браслеты? С этими штуками я не уйду далеко. Без моей магии мы попадемся уже на первом же повороте.  Драко сжал челюсти, играя желваками. Ему не хотелось признавать, но она была права. Магические наручники усложняют ситуацию вдвойне.  — Что я могу тогда сделать для тебя? — наконец выдохнул он, и его голос дрогнул, сдавленный отчаянием. Эта внезапная уязвимость подкосила Ви сильнее любой угрозы. Ее гнев растаял, уступив место горькой, щемящей нежности. Она посмотрела на него — этого мальчика, который пытался казаться взрослым, но внутри просто путался в чувствах долга и страха.  — Все, что ты можешь сделать для меня, — начала она мягко, но с непоколебимой серьезностью, заставляя себя не улыбаться, — так это, когда война кончится, не искать похожих, а добиваться ту, чей образ засел в твоей голове.  Драко резко втянул воздух, словно получил пощечину. Он с недоверием покачал головой, его глаза блестели в полумраке. — Ты серьезно? Сейчас? Здесь? Ты говоришь мне об этом? — он цокнул языком, смешав раздражение и непонимание. — Я никогда не была так серьезна, Драко, — она повернулась к нему и тепло, по-настоящему тепло улыбнулась. Эта улыбка, такая неуместная в этой ситуации, обескуражила его еще больше. Он молчал, вглядываясь в ее лицо, пытаясь найти фальшь, страх, истерику — и не находя ничего, кроме усталой, но непоколебимой решимости. Потом тяжело вздохнул, и этот вздох был полным капитуляции. — Ты правда не хочешь хотя бы попытаться отсюда выбраться? — спросил он в последний раз, и в его голосе зазвучала крошечная, слабая надежда. — Нет, — ее ответ был тихим, но абсолютно безапелляционным. — Я знаю, что Регулус придет за мной. — Она произнесла это имя с такой безоговорочной верой, что в камере будто посветлело. Не стоит тебе рисковать собой.  — Боюсь даже представить, что здесь будет когда он явится, — поджал губы Драко. — Стоит ожидать штурма?  На губах Ви снова появилась та же уверенная, почти безумная улыбка. — Если речь идет обо мне, Драко, то от Регулуса Блэка можно ожидать чего угодно. Вплоть до того, что он снесет этот особняк до основания, камень за камнем. Драко кивнул как-то отстраненно, еще мгновение постоял, впитывая ее образ — изможденный, но не сломленный. Он все ждал, что она передумает, окликнет его. Но она лишь смотрела на него с тихой печалью и теплотой. Тогда он развернулся и медленно пошел к лестнице.  С отдалением шагов Драко, уменьшалась и надежда Ви на побег. Она знала, что с ним она могла попытаться выбраться отсюда. Драко знал каждый угол этого дома, но Ви не хотела его подставлять. Если бы у нее хотя бы не были скованы руки, то она еще могла бы выбраться, но так… это было бы жалкой попыткой избежать неизбежное.

***

Регулус нервно измерял гостиную шагами. Он чувствовал на себе взгляды — сочувствующие, растерянные, испуганные. Все молчали, не зная, что предложить. И в глубине души Регулус понимал, что эта тишина была меньшим из зол. Любое слово, любое наивное, необдуманное предложение, сорвавшееся с чьих-либо губ, заставило бы его взорваться. Каждый в этой комнате понимал: проникнуть в Мэнор просто так не удастся. После их прошлой вылазки туда Пожиратели будут более осмотрительны.  Он не мог позволить случиться тому, чтобы Ви пытали. Пытали из-за него. Поэтому единственным выходом было — сдаться. Это было единственно верным, единственно возможным выходом. Вероятно, эта решимость, это жертвенное отчаяние яркой вспышкой отразились на его лице, потому что в тот же миг Сириус, до этого мрачно наблюдавший за братом, резко подскочил. — Нет, — его голос, низкий и хриплый, прорезал тишину. Он впился пальцами в плечо Регулуса, сжимая его с такой силой, что кости затрещали. — Слышишь меня, Реджи? Даже не думай. Даже не смей думать, что ты пойдешь туда один. Регулус медленно повернул к нему голову. Его взгляд был пустым, выжженным. — А что ты еще предлагаешь, Сириус? — спросил он просто, почти бесстрастно, и от этой простоты у Сириуса сжалось сердце. В его тоне не было вызова, лишь горькая, безрадостная констатация факта. Другого пути не было. Сириус дернул головой, словно от удара, и с силой провел рукой по своему осунувшемуся лицу. В его глазах плескалось то самое знакомое бессилие, которое он ненавидел всей душой. Предложить ему было нечего. Ни блестящей тактики, ни хитроумного плана. Лишь тупое, животное желание защитить своего брата.  — Не руби с плеча, черт возьми! — вырвалось у него, и в голосе послышались нотки старой, мальчишеской ярости. — Мы что-нибудь придумаем. Вместе. — Придумаем?! — слово вырвалось из груди Регулуса, сорвавшись на крик. Вся его показная холодность испарилась, обнажив истинный страх. Он вырвался из хватки брата, его глаза метали молнии. — Да каждую минуту, что я здесь медлю, ее могут пытать! — Его голос дрогнул.  Сириус видел отчаяние и беспомощность, исказившие черты брата, и ему стало физически тошно. — Ты просто не понимаешь, — прошептал Регулус, и в этом шепоте была такая бездонная мольба, что у Сириуса перехватило дыхание. — Ее нельзя пытать. Не ее. Сириус нахмурился, стараясь понять. Конечно, пытки — это всегда ад, но в словах брата было что-то большее, какая-то личная, сокровенная ужасная тайна, которая делала эту ситуацию поистине непереносимой.  Регулус, словно не в силах больше выносить тяжести этих взглядов, резко развернулся и зашел в кухню. Он прислонился спиной к стене, ища хоть какой-то, даже самой призрачной опоры. Ему нужно было спрятаться. Исчезнуть. Сбежать от этого пронизывающего внимания в тот момент, когда он был на грани срыва.  Сириус, не говоря ни слова, последовал за ним. Он подошел вплотную и снова положил ладонь на плечо брата. Но на этот раз его прикосновение было не железной хваткой, а жестом безмолвной поддержки, который говорил, что, несмотря ни на что, он с ним и он может на него положиться.  И стена молчания рухнула. — Когда Лестрейндж пытал Ви, на ней это отразилось так, что ей пророчили бесплодие, — тихо, отстраненно, глядя в пустоту перед собой, заговорил Регулус.— Я тогда углубился в изучение фолиантов о том, какие последствия могут оставлять темные заклятия… от самых известных до самых редких. И я узнал, что есть такие люди… с особыми магическими отпечатками, которые не отталкивают тьму или просто принимают ее как собственную, а впитывают ее как губка. Это гораздо хуже, ведь когда это происходит, то тьма не концентрируется в одном месте, она расползается по телу в поиске самого уязвимого места. Поражает его… — Регулус остановился, переводя дыхание, страх сковывал горло. Он не рассказывал о прочитанном даже Ви, ведь верил, что сможет уберечь ее от любого зла. Но вот снова война, и они снова в это втянуты, а его жена в логове Пожирателей. — Чем чаще человек подвергается воздействию темной магии, тем больше тьмы в себя впускает и тем сильнее последствия. Со временем тьма поражает не какой-то орган человека, а его самого. Человек начинает угасать на глазах и от этого нет противоядия.  Он с напряжением провел руками по лицу, словно пытаясь стереть с себя пелену отчаяния. Сириус стоял, ошеломленный, не в силах найти слов. Но он видел, как спина его младшего брата сгорбилась под тяжестью этого знания, и понял, что сейчас Регулусу нужна не жалость, а сила. Он не должен впасть в отчаяние. Не сейчас. Сириус ему не позволит. Он крепче сжал его плечо, заставляя Регулуса посмотреть на него.  — С Ви этого не случится, — Сириус проговорил каждое слово четко и весомо, вкладывая в них всю свою уверенность. — Ты слышишь меня? Мы вытащим ее. Мы с тобой.  — Нет, — раздался твердый, голос Поттера, который появился в дверном проеме. Его поза была напряженной, а за стеклами очков глаза горели решительным огнем. — Одни вы туда не пойдете. Сириус уже хотел открыть рот и осадить пыл крестника, но Гарри раздраженно дернул головой.  — Вивьен сделала для каждого здесь присутствующего очень многое. Она смело шла навстречу опасности и рисковала собой. Теперь… Наша очередь рискнуть ради нее, — сказал Гарри, и его голос звучал не по-юношески зрело. — Мы повторим тот случай с егерями в лесу. Я, Рон и Гермиона станем приманкой. Когда егеря узнают меня, то поведут прямиком в Мэнор к своему хозяину. Вы уже будете ждать там под Дезиллюминационными чарами. Мы отвлечем всех на себя, пока вы проникнете в темницы. Волан-де-Морта нет в стране, я это знаю… — на этих словах он замялся, не желая признавать того, что у него снова были видения. — Там будут только Пожиратели, это ведь облегчает задачу, не так ли? Вы заберете Вивьен и потом… мы все вместе как-нибудь выберемся из Мэнора.  Сириус и Регулус удивленно переглянулись. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой — не безнадежной, а заряженной внезапно вспыхнувшей искрой возможности. — Я поражен, Поттер, — наконец вымолвил Регулус, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала тень чего-то, кроме отчаяния. Что-то похожее на уважение. — Это... безрассудно, опасно и непродуманно до самого конца. Но это действительно что-то стоящее. Гарри горько усмехнулся.  — Хорошо, — Регулус выпрямился, и в его глазах снова зажегся огонь. — Когда мы заберем Ви, то найдем вас, — с долей задумчивости произнес Регулус, быстро прикидывая план действий. — Из Мэнора будет выбраться трудно, особенно такой большой компанией. Поэтому нужно трансгрессировать из самого дома, но так как это невозможно из-за защитных чар, — его взгляд скользнул в угол кухни, где, притаился домовый эльф, — то перенесет нас всех Кричер. Уши эльфа задрожали, его огромные, выпученные глаза наполнились ужасом и немым вопросом. На его костлявые плечи ложилась тяжесть невероятной ответственности. — Главное, — четко проговорил Регулус, обводя взглядом Гарри и Сириуса, — в нужный момент оказаться всем рядом. Ровно в тот момент, когда начнется хаос. Мы либо выберемся все, либо не выберется никто.

***

Регулус и Сириус стремительно двигались по тайному проходу, ведущему в подвал. Они только что видели, как золотую троицу егеря приволокли к воротам Мэнора, где их встретила Белла. Регулус не знал, что это за удача на их стороне, но Белла не почувствовала их присутствия рядом. Видимо, была слишком ослеплена будущей похвалой от своего любимого Лорда, когда она преподнесет ему Поттера в качестве подношения.  Мысль о том, что все может рухнуть в одно мгновение, что Волан-де-Морт прибудет в Мэнор, сжимала сердце Регулуса ледяной хваткой. Адреналин бурлил в крови огненной лавой, заглушая все звуки, превращая мир в подобие размытой акварели, где существовали лишь цель и всепоглощающий страх за нее. Подвал встретил их гнетущей тишиной, прерываемой лишь каплями воды и их собственным прерывистым дыханием. Блэки, словно одержимые, заглядывали в каждую камеру, но Ви нигде не было. Вместо нее они наткнулись на Грюма. Умирающего Грюма. Регулус с холодным, спазмирующим отвращением отметил, что у того отсутствовала и вторая нога; рану кто-то кое-как прижег, оставив уродливый, обугленный шрам. Молчаливое понимание повисло в воздухе: знаменитого мракоборца уже ничто не спасет, а тащить с собой лишний, смертельно раненый балласт было равносильно самоубийству. — Девчонку... — прохрипел Грюм, и каждый звук давался ему неимоверным усилием, — увели наверх.  Их ноги сами понесли их к лестнице, но едва они сделали несколько шагов, как здание пронзил женский крик. Не крик, а вопль, вырывающийся из самой глубины растерзанной души, полный такой нечеловеческой боли и страха, что от него кровь стыла в жилах. Он раздирал горло до хрипоты и жжения. Регулуса парализовало. Ви. Это мысль ударила молотом по вискам. Он опоздал. Ее пытают. Он не смог уберечь ее от боли и страданий. Он облажался.  Но погрузиться в пучину самобичевания ему не дала крепкая рука Сириуса, что грубо уперлась ему в спину, заставляя мышцы сокращаться, а ноги — двигаться вперед, сквозь оцепенение и страх. Когда они выбрались из подвала, то сразу же вскинули палочки, будучи наготове в любой момент вступить в бой. Бесшумно, как тени, они продвигались по мрачным коридорам особняка на звук голосов. И когда они достигли гостиной на втором этаже, перед ними предстала картина, от которой сердце упало в пропасть.  Ви стояла на коленях, ее руки были болезненно заломлены за спину. Рядом, как палач у плахи, стоял Долохов, одной рукой удерживая ее на полу, а другой, с зажатой палочкой, вдавливая ей в шею, заставляя смотреть на происходящее. А происходило нечто ужасное: Беллатриса, изогнувшись в извращенном экстазе, нависла над скрюченной на полу Гермионой Грейнджер и выжигала на ее руке какое-то слово. В воздухе стоял запах горелой плоти. Гарри Поттера держали егеря; его лицо было неузнаваемо обезображено магией, распухшее и покрытое кровоподтеками. Перед ним, бледный как полотно, стоял Драко Малфой, вглядываясь в его черты, будто пытаясь в нем разглядеть своего однокурсника. Рон Уизли, стиснув зубы до хруста, был под прицелом палочки Люциуса, чье лицо выражало ледяное презрение. Регулус испытал облегчение, когда понял, что кричала не Ви. Это было немного подло, но он не мог подавить в себе этой маленькой радости, что его Ви не затронули пытки. Выглядела она вполне себе целой и невредимой. Пусть она и была в таком унизительном положении, глаза ее горели холодной яростью и горящей решимостью к действиям.  Взгляд Регулуса на мгновение встретился с взглядом нарциссы, сидевшей в кресле. Она казалась сломленной куклой, но в ее глазах горела неугасимая искра тревоги. Он одними глазами попытался передать ей извинение за тот хаос, что вот-вот грянет. Она понимающе поджала губы и невесомо кивнула, давая молчаливое благословение. — О-о-о, какой у нас сегодня улов! — раскатисто и театрально протянул Долохов, его голос, словно ядовитый дым, заполнил комнату, обращая внимание всех на нежданных гостей. — Малыш Блэк самолично пожаловал на наше скромное рандеву. Проходи, родной, не стесняйся! Регулус до белизны сжал свою палочку, целясь прямо в насмешливую физиономию Долохова. Но Антонин не был дураком. Не меняя позы, он лишь сильнее вдавил кончик своего древка в шею Ви, от чего она непроизвольно вскрикнула. — Какая трогательная встреча, дорогой кузен! — прошипела Беллатриса, отрываясь от своей жертвы. Ее глаза горели безумием и восторгом. — Вернулся с того света и даже не соизволил навестить ни семью, ни своих бывших товарищей. Неблагодарный. — Семью я как раз-таки навестил, — холодно парировал Регулус, сохраняя маску ледяного спокойствия на лице.  Белла на его слова не оскорбилась. Напротив, ее губы растянулись в мерзкой, хищной улыбке, обнажая зубы. — Ты выбрал сторону предателей, Регулус, — убийственно-спокойно констатировала она. — Чего, в принципе, и стоило ожидать. Вся ветвь Арктуруса прогнила насквозь! — Она бросила уничтожающий взгляд на Сириуса.. — Дядя Орион тоже был слабаком и потакал вам обоим во всем!  Регулус сжал челюсти до хруста. Каждая мышца в его теле кричала ему ринуться вперед и заставить ее замолчать. Нет. Нельзя. Слишком опасно. Любые действия опасны, пока Ви не в его руках.  Пока внимание всех было приковано к Блэкам, Драко, действуя на грани отчаянной решимости, подхватил обессиленную Гермиону и оттащил ее к стене, подальше от Беллы. Со стороны это могло выглядеть как грубый захват, но в его движениях была странная, почти нерешительная осторожность. Взгляд Гермионы был стеклянным и пустым, она все еще была там, на полу, в агонии. Вид ее окровавленной руки заставлял сжиматься что-то внутри Драко. Он понимал: если она сдастся, если ее воля, этот неукротимый огонь, погаснет — то на что тогда вообще можно надеяться в этом мире? Тихо, под прикрытием своих собственных рук, он сунул ей в пальцы ее палочку. Гермиона вздрогнула, ее взгляд встретился с его. И она увидела в его глазах сожаление, растерянность и... разделенную боль. Драко, пойманный на этом мимолетном контакте, резко отвернулся, маска безразличия вновь сползла на его лицо. — К слову о семье... — встрял Долохов, оскалившись подобно голодному волку. Его глаза с наслаждением скользнули по Ви. — Полюбуйся на свою прелестную женушку, Блэк. Униженная, стоящая на коленях, обезоруженная, лишенная магии... И все это — по твоей милости, — с сладострастием выдохнул он, наклоняясь и с силой оттягивая голову Ви за волосы, обнажая уязвимую шею. Одно неверное движение — и ее жизнь оборвется. Регулус медленно, словно по тонкому льду, делал шаг за шагом в их сторону, его мозг лихорадочно искал выход. И в этот момент он поймал едва заметное движение ее пальцев. Легкий, почти призрачный жест в  сторону каблука ее туфель. Регулус мысленно пытался понять ее намек, а потом вспомнил о ее маленьком тайном оружии. Ему нужно было отвлечь Долохова, заговорить, ослабить его бдительность и дать Ви возможность отвлечь его на долю секунды. Всего лишь на мгновение, чтобы она могла сделать рывок к нему.  — Ну так верни ей палочку, Долохов, — голос Регулуса прозвучал на удивление ровно и спокойно, хотя внутри все пылало. — И мы все посмотрим, как она уложит тебя на лопатки. Долохов хрипло рассмеялся.  — Не-ет, Блэк, я женщинам власть над собой не люблю давать.  И в тот миг, когда он потянул Ви за руки, чтобы поставить ее на ноги, она, обретя точку опоры, резко качнулась назад. В следующее мгновение острая, как жало, игла, которую она успела вытащить, с силой вонзилась в ногу Долохова. Тот зашипел от внезапной, жгучей боли, его хватка на долю секунды ослабла. Этого мига хватило. Ви рванула вперед, и Регулус поймал ее, прижав к своей груди с такой силой, будто хотел вобрать ее в себя, спрятать от всего мира. — Вот дрянь! — выругался Долохов, прижимая руку к ране.  — Сейчас! — крикнул Регулус, давая команду остальным. Им нужно было собраться вместе.  Мир замедлился. Пожиратели, осознав, что упускают главные призы, пришли в ярость. Заклинания со свистом пронеслись по комнате. Их группа пыталась сомкнуться, стать единым целым. Регулус, одной рукой прижимая к себе Ви, другой отбивал атаки, его палочка выписывала в воздухе сложные узлы, ставя щиты и отражая проклятья. Гермиона, оценив ситуацию, поняла, что им нужен отвлекающий маневр. Мгновение замешательства, чтобы они успели исчезнуть. Ее взгляд скользнул вверх и нашел его — огромную, хрустальную люстру, висящую над головами Пожирателей. Без лишних раздумий она взмахнула палочкой, перерезая цепь. С оглушительным, симфоническим грохотом тонны хрусталя и металла обрушились на пол. Осколки разлетелись во все стороны, вынуждая врагов отшатнуться и закрыться.  И в этот самый миг возник Кричер, который все это время поджидал своего часа. Его большие глаза полыхали преданностью и страхом. Он вцепился когтистой рукой в руку Регулуса. Даже не удостоверившись, все ли схватились за образовавшуюся цепь, домовой эльф сконцентрировал всю свою волю на одном-единственном желании — спасти своих хозяев. Мир сжался, провернулся и выплюнул их в тишину корнуоллского убежища. Послышались прерывистые, счастливые вздохи, смешанные со стенаниями. Ви, все еще скованная наручниками, не успела опомниться, как ее снова прижали к твердой, надежной груди. Регулус обнимал ее так сильно, что почти не оставлял места для дыхания, его руки подрагивали, а лицо было скрыто в ее волосах. Ви понимала, что эти объятия — не просто радость от спасения, а попытка заглушить адреналиновую дрожь и ужас возможной потери. Она не могла обнять его в ответ, но прижалась еще сильнее, позволяя ему чувствовать каждую линию своего тела, доказывая, что она здесь, с ним, жива. — Тебя не пытали? — его голос был глухим и срывающимся, а его руки, гладившие ее спину, успокаивали больше его, чем ее. — Нет, — быстро, твердо ответила она, чувствуя, как под ее словами его тело немного расслабилось. — Чертов Долохов! — прорычал Сириус, и в его голосе была не просто злость, а животный ужас. Все обернулись. Гарри лежал на полу без сознания. Последнее, отчаянное заклинание Долохова настигло свою цель именно в миг исчезновения. Сириус, бледный как смерть, рухнул на колени рядом с крестником. Перед его глазами пронеслись все тени прошлого: Марлин, Джеймс, Лили... И теперь Гарри.  Он не мог позволить крестнику умереть. Ведь это он должен был защищать его. Он должен был прикрыть его. Ведь это Сириус здесь взрослый, он не должен идти на поводу у подростков и позволять им бросаться в самое пекло. 

***

Ви сидела на краю дивана покорно позволяя Регулусу, расположившемуся сзади, колдовать над магическими наручниками. Щелчки и тихое шипение рассекающегося заклятья были единственными звуками, нарушающими покой. Его пальцы, обычно такие уверенные, сейчас слегка дрожали, касаясь ее запястий, — отзвук недавнего адреналина и страха.  На другой стороне дивана, поджав под себя ноги и обхватив их руками, сидела Гермиона Грейнджер. Но она сидела не просто так — она съежилась, сжалась в комок, пытаясь стать меньше, невидимой. Ее взгляд был устремлен в пустоту, в никуда, он был стеклянным и отчужденным, будто душа ее укрылась в самом потаенном уголке, спасаясь от нестерпимой боли. Ви прекрасно понимала каждую крупицу того, что творилось сейчас в голове у девушки. Она сама когда-то прошла через это. Через жгучую, оскверняющую боль, вплавляемую в плоть, через мерзкие, пылающие буквы, которые становились не просто шрамом, а самым настоящим клеймом. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — тихо, почти шепотом, нарушила молчание Ви, почувствовав, как за ее спиной замер Регулус. Его пальцы перестали двигаться. — Ты думаешь о этих буквах... о том, что они значат. Ловишь себя на мысли, а вдруг в этом есть доля правды? Может, ты действительно это заслужила? Может, это клеймо — и есть твое истинное определение? — Голос Ви был ровным, но в его глубине звучала знакомая ей самой боль. Пока она говорила, Гермиона медленно, будто сквозь толщу воды, повернула к ней голову. Ее глаза, еще недавно полные огня и ума, теперь смотрели пусто, но в них зарождался слабый интерес, жажда услышать что-то, что могло бы остановить внутреннее крушение. — Но... это не так. Тебе нужно понять и принять одну вещь: то, что на тебе выжгли — это не твое клеймо. Это их. Их ненависть, их страх, их уродство. Ты не должна позволять этому въедаться в тебя глубже, чем оно уже въелось в кожу. Гермиона медленно, отстраненно моргнула, словна возвращаясь в реальность. Затем ее взгляд, острый и пронзительный, даже сквозь боль, впился в Ви. — А что... — голос ее сорвался на хриплый шепот. — Что выжгли на тебе? Вопрос повис в воздухе, как пощечина. Ви напряглась, ее спина выпрямилась. Она так отчаянно пыталась забыть, похоронить эти воспоминания в самом дальнем уголке сознания. Она бежала от этого — скрывала чарами, татуировкой, делала все, чтобы даже случайно не увидеть это уродство на своем теле. Потому что вместе с надписью всегда возвращались и воспоминания. Яркие, обжигающие. И они уже всплыли в Мэноре, когда она увидела распластанную на полу Гермиону — ее собственное отражение из прошлого. — Это... не важно, — с трудом выдавила она, чувствуя, как в горле встает ком. В тот же миг раздался тихий щелчок, и наручники с ее запястий упали на диван. Волна магии, живой и могучей, хлынула обратно в нее, растекаясь по венам теплым, целительным потоком, смывая часть оцепенения. Ви медленно, будто преодолевая сопротивление, протянула освобожденную руку и накрыла ею сжатые, холодные пальцы Гермионы. — Просто знай, что это всегда можно чем-нибудь убрать, если это будет сильно мозолить глаза. Но ты никогда не должна думать, что это хоть как-то определяет то, кем ты являешься.  В глазах Гермионы что-то дрогнуло. Стеклянная пелена треснула, и на мгновение в них блеснула знакомая решимость. — Спасибо, — выдохнула она, и в этом слове была не просто формальность, а искренняя, глубокая благодарность. Ее пальцы сжали руку Ви в ответ, слабо, но с намерением. Регулус почувствовал себя незваным гостем на этом интимном момете взаимопонимания двух израненных душ. Он отвел взгляд, давая им пространство. К счастью, или нет, его брат вовремя появился в дверях, разбавив напряженную атмосферу, но привнеся с собой новую, леденящую душу волну тревоги. Сириус вошел и грузно рухнул в кресло, его движения были лишены привычной легкости и бравады. — Это было не простое проклятье, — его голос был хриплым и надломленным. Он провел рукой по лицу, словна пытаясь стереть с себя усталость и страх. — Долохов... он всегда был мастером создавать свои, авторские заклинания. Грязные и подлые. Меда влила в Гарри все, что было в арсенале, но... — он замолчал, глядя в пол. — Все теперь зависит только от него. Он должен бороться. Сам. Проклятье медленно движется к сердцу. Если он не очнется до того, как оно достигнет его... Он не договорил. В комнате повисло тяжелое, гнетущее молчание. Дежурные фразы утешения, вроде «все будет хорошо» или «не переживай», застревали в горле, казались кощунственными и пустыми на фоне такой беды. Оставалось только ждать. И надеяться. Ви с болью смотрела на Сириуса. Он снова был тем сломленным человеком из прошлого, загнанным в угол горем и чувством вины. Каждая новая потеря, каждая неудача, будто молотом, вбивала в него все глубже убеждение, что он во всем виноват. Что после той, первой, главной потери, он не имел права терять никого больше. И даже там, где его вины не было и в помине, он взваливал груз ответственности на свои плечи, сгибаясь под его тяжестью. Ви долго смотрела на него, ее собственное сердце сжималось от сострадания. Затем, приняв тихое, но твердое решение, она осторожно поднялась с дивана. — Куда ты? — голос Регулуса прозвучал резко, почти подозрительно. Он уловил в ее взгляде что-то знакомое и оттого пугающее — тень безрассудной решимости. — Навещу раненого, — как можно более ровно ответила она, не глядя на него и направляясь к лестнице. Интуиция Регулуса кричала, что Ви что-то задумала. Что-то опасное. Но он даже не мог предположить, на что именно она решится. Ви тем временем зашла в комнату, где лежал бесчувственный Поттер. Она неслышно подошла к кровати, на мгновение задержав взгляд на его бледном, искаженном гримасой боли лице. Затем, отодвинув край одеяла, она обнажила его грудь. И замерла.  От раны на боку, подобно ядовитым корням, расходились черные, пульсирующие вены. Они медленно, но неумолимо ползли вверх, к самому сердцу, с каждым ударом пульса приближаясь к своей цели. Холодный ужас сковал Ви. Перед ее глазами пронеслись картины возможного будущего. Поттер мертв.  Он обладает связью с Темным Лордом, а это значит, что только у него есть шанс узнать, где спрятан крестраж. Им самим ни за что его не найти. Это как искать иголку в стоге сена. А если не найти оставшиеся крестражи, даже неизвестно сколько их осталось-то, тогда едва ли они когда-нибудь избавятся от этого чудовища. Они будут жить в вечном страхе, что он вернется и снова начнет свой захват магического мира, ведь всегда найдутся те, кто будет слепо следовать за мнимым спасителем чистокровности. Еще это непонятное пророчество… Если Поттер является избранным, тем самым равным, кто сможет сразить Волан-де-Морта, то если он умрет, будет ли вообще шанс победить его? Правда, сама мысль о том, что этот юноша может одолеть сильнейшего темного мага века, вызывала у нее горькую усмешку. Но надежда была так призрачна. И Сириус... Что станет с Сириусом, если он потеряет крестника? Чувство вины, с которым он и так едва справлялся, сожрет его изнутри, не оставив и следа от того человека, которым он был. Но дело было не только в вине. Гарри был для Сириуса живой нитью, связывающей его с Джеймсом, с его счастливым прошлым. Они были зеркальным отражением друг друга — оба искали в другом утраченную часть себя. Потеря Гарри стала бы для Сириуса не просто новой утратой, а окончательным крушением всего его мира. А Сириус... Сириус был ей дорог. Он был ее семьей. И она не могла позволить ему сломаться окончательно. Тем более, когда у нее была сила, чтобы попытаться это предотвратить. Ви закрыла глаза, делая глубокий, решительный вдох. Она взяла горящую руку Гарри в свои и попыталась вызвать в памяти то ощущение, что было тогда, с Регулусом. Что она чувствовала? О чем думала? Это было не о силе или технике. Это было о чистом, искреннем желании помочь. Забрать часть чужой агонии на себя. Помочь Поттеру поверить, что он сможет справиться с проклятьем. Его нужно просто подтолкнуть. Она хорошо помнила тот вечер в библиотеке, когда они с Регулусом нашли скупые, размытые упоминания о даре, дремавшем в ее крови. Помнила его испуганные, почти отчаянные глаза, когда он умолял ее никогда больше не повторять этого. Он говорил о возможных последствиях, о цене, упомянутой в старых фолиантах. Ви все помнила. И она понимала его страх и опасения. Но сейчас... сейчас ведь можно? Всего один раз. Первый случай был так давно, и с ней же ничего не случилось? И сработает ли это вообще сейчас? Ви отбросила все сомнения. Она сконцентрировалась на своем желании спасти, исцелить, забрать боль. Она искала внутри то странное, едва уловимое ощущение, портал в свою собственную силу. И нашла. Внезапно, будто в вены ей влили расплавленный свинец. Резкая, жгучая боль пронзила ее руку, идущую от прикосновения к Гарри. Ее глаза сами собой распахнулись от шока. Она увидела, как черные, ядовитые линии с его руки начали перетекать на ее собственную кожу, поднимаясь вверх по предплечью. Ужас смешался с ликующим облегчением, когда она перевела взгляд на Гарри — черные вены на его груди отступали, пятно тьмы вокруг раны посветлело, и его собственное сердце, судя по всему, было уже вне опасности.  Но цена была мгновенной. Воздух вырвался из ее легких, и новая порция не поступала. Ее рот беспомощно открылся в беззвучном крике. Комната поплыла перед глазами, краски смешались в темное пятно. Она почувствовала, как ее ноги подкашиваются, и последнее, что она осознала — это глухой, костный стук своего тела о пол. Грохот, донесшийся сверху, заставил всех в гостиной вздрогнуть. Регулус поднялся так резко, что у него потемнело в глазах. Липкий, холодный ужас, знакомый и до боли привычный, сдавил ему горло. Он первым ворвался в комнату, и его худшие опасения подтвердились. — Ви… — ее имя сорвалось с его губ сдавленным, хриплым стоном. Он рухнул перед ней на колени, осторожно приподнимая ее голову. Ее ресницы дрогнули. Она медленно, с трудом открыла глаза, и ее взгляд, мутный и неосознанный, встретился с его. В его серых глазах бушевала буря — дикое облегчение, которое вот-вот норовило смениться яростью. Регулус нежно провел пальцем по щеке, когда слева от них раздался чей-то сдавленный стон. Все с облегчением уставились на Гарри, который пытался приподняться на локте, его глаза были открыты и полны смятения. Регулус резко перевел взгляд обратно на Ви. Он увидел в ее глазах не раскаяние, а усталое облегчение и готовность принять его гнев. И в этот миг все пазлы сложились в единую, ужасающую картину. Он вскочил на ноги так резко, что чуть не потерял равновесие, отшатнувшись от нее, как от прокаженной. — Ты... ты совсем рехнулась? — прошипел он, и каждый слог был облит ледяным ядом. Ви, все еще слабая, с трудом поднялась, с внутренним удовлетворением отмечая, как Сириус, забыв обо всем на свете, бросился к кровати крестника. Регулус лишь покачал головой, и в этом жесте было столько разочарования, боли и гнева, что у Ви заныло сердце. Он развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Ви, глубоко вздохнув, поплелась за ним. Она тихо закрыла за собой дверь в их спальню, замирая у порога. Регулус стоял спиной к ней, у окна, впиваясь пальцами в деревянный подоконник так, что казалось, вот-вот посыплются щепки. Напряжение в его спине было ощутимо, как физическая стена. — Зачем? — его вопрос прозвучал тихо, но в этой тишине он был громче любого крика. Он обернулся, и его лицо было искажено болью. — Зачем ты это сделала? Мы же... мы договаривались! — Мы ни о чем не договаривались, Регулус, — ее голос прозвучал устало, но твердо. Она не собиралась оправдываться, но и не собиралась признавать свою неправоту. — Ты попросилменя не использовать этот дар. И я тебя послушалась. Но в той книге говорилось о злоупотреблении. О том, чтобы пользоваться силой постоянно, без разбора. А я... я просто помогла. Тогда — тебе, потому что любила тебя и не могла смотреть, как ты страдаешь. Сейчас — этому мальчику. И со мной все в порядке. — В порядке? — он фыркнул, и это был звук, полный горького сарказма. Он сделал шаг к ней. — Ты называешь нормальным падать в обморок? Мы не знаем, с чем имеем дело, а ты так бездумно продолжаешь пользоваться своим даром, не подозревая к чему это может привести.  Он подошел вплотную, его глаза пылали, пытаясь донести до нее всю глубину своего страха. — Регулус… — начала она мягче.  — Неужели ты не понимаешь? — перебил он ее, его голос сорвался на сдавленный шепот. — Я просто не хочу тебя потерять. Я не хотел даже, чтобы ты использовала свой дар на мне, а ты воспользовалась им для Поттера?  — Это крестник Сириуса! — воскликнула отчаянно Ви. — Он дорог ему. И что было бы с ним, если бы еще один близкий ему человек умер? Ты должен понять, почему я это сделала.  — А я не понимаю! — он всплеснул руками, и в этом жесте была вся его беспомощность. — Я не понимаю, почему ты постоянно рискуешь своей жизнью! Жизнью, которая... если она не дорога тебе, то черт побери, она дорога мне! Ты для меня — всё! Все, что у меня есть! Я всегда хотел уберечь тебя от этого кошмара, спрятать, оградить! А ты... ты сама лезешь в самое пекло, чтобы спасти то одного, то другого! Святая великомученица, бросающаяся на амбразуру! Он выдохнул, его плечи опустились. Гнев иссяк, оставив после себя лишь выжженную пустыню усталости и страха. Ви поняла, что слова сейчас бессильны. Любые оправдания будут казаться жалкими. Она молча подошла к нему и обняла его со спины, прижавшись щекой к его лопатке. Она чувствовала, как его тело напряглось, сопротивляясь, все еще храня обиду. Но она не отпускала. Она просто стояла, дышала в такт с ним, передавая ему через это прикосновение все, что не могла выразить словами: «Я здесь. Я жива. Я люблю тебя. И я не жалею». И он сдался. Его дыхание выровнялось. Напряжение медленно ушло из его мышц. Он развернулся в ее объятиях и притянул ее к себе с такой силой, будто хотел навсегда впитать в себя, спрятать от всех бед мира. Его лицо уткнулось в ее шею, и он просто дышал, вдыхая ее запах, убеждаясь, что она здесь.  Он злился на нее. Боже, как он злился! Но сквозь эту ярость он понимал. Понимал, что в этом ее суть. За маской цинизма, язвительности и холодной рассудительности скрывалось сердце, способное на безрассудную, жертвенную преданность. Она всегда протянет руку тому, кого считает своим. И ради тех, кто дорог тем, кого она любит, она готова пойти на все. Он ненавидел эту ее черту, потому что она заставляла его сходить с ума от страха. Но он любил ее всю, и эту часть — тоже. Потому что иначе она не была бы его Ви.

***

После невероятного возвращения матери из логова Пожирателей Ари сжирала себя чувством вины за то, что это вообще произошло. Однако ее мать была чудесной женщиной, которая мало того, что заверила ее в том, что вины Ари в желании развеяться от гнетущих мыслей, которое повлекло за собой череду неприятных событий, никакой нет, так еще и отправила ее в Ракушку, чтобы она провела время с парнем, который занимал все ее мысли. Регулус Блэк, может, и выглядел настороженным и и немного недовольным таким развитием событий, но запретить жене подарить радость дочери не смел.  И вот теперь Ари и Фред сидели на краю массивной кровати, и тишина между ними внезапно стала звонкой и многозначительной. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая золотистые блики на лицо Фреда. Ари смотрела на него, на его расслабленную улыбку, на его руку, лежавшую рядом с ее коленкой, и вдруг ее осенила мысль, ясная и неотвратимая: Сейчас или никогда. Перед ее внутренним взором проплыли красочные, разукрашенные пикантными подробностями рассказы Пэнси и Дафны о парнях, о свиданиях, о постели. О том, что она сама, в глубине души, считала какой-то недостижимой, взрослой магией. И ей дико, до головокружения, захотелось прикоснуться к этому. Она никогда не чувствовала себя ущербной на фоне подруг, их опыт казался ей чем-то далеким, из другой жизни. Ари всегда верила, что для нее должен найтись тот самый — правильный, надежный, тот, с кем ей захочется шагнуть за грань простых поцелуев. И она была готова ждать. С ее-то сумасшедшей, опасной жизнью, полной темных секретов и семейных тайн, мысли о том, что она в чем-то «отстает», казались смешными и неуместными. Но сейчас, рядом с Фредом, в тишине этой комнаты, она поняла — он и есть тот самый. Тот, с кем она хочет перейти на новый, пугающий и манящий уровень. Желание пронзило ее остро и сладостно. Прочувствовать то, о чем другие говорили с таким легким, почти пренебрежительным знанием дела. Но сильнее желания был страх — леденящий, до тошноты, страх показаться перед ним, этим взрослым, раскованным и, несомненно, опытным парнем, жалкой, неопытной девчонкой, не знающей, куда деть руки и что делать вообще.  Внезапная, горячая и безрассудная решимость вспыхнула в ней, как вспышка заклинания. Не дав страху охватить себя снова, она резко, почти порывисто перебралась через его ноги и устроилась у него на коленях, лицом к лицу. Ее движения были чуть слишком отточенными, поза — чуть слишком вычурной, словно списанной с плаката. — Фред, — произнесла она, и голос ее прозвучал ниже обычного, нарочито хрипло, неестественно. Она смотрела ему прямо в глаза, стараясь не моргать, боясь, что одно мгновение выдаст всю ее панику. — Я хочу этого. Сейчас. Пока мы здесь Одни. Лицо Фреда изменилось мгновенно. Шутливая, беззаботная ухмылка сползла, уступив место напряженной, почти суровой серьезности. Его глаза, обычно светящиеся озорством, потемнели, стали глубже. Не дав ему одуматься, опомниться, задать вопрос, она наклонилась и прижалась к его губам, целуя его настойчиво, почти отчаянно, пытаясь в этом напоре, в этой буре утопить собственную дрожь, что мелкой рябью бежала по коже. И он, увлеченный ее внезапным напором, ответил. Его руки обхватили ее крепче, прижимая так, что она почувствовала каждый мускул его торса. И тогда, сквозь слои ткани, она ощутила это — твердый, напряженный бугорок, упиравшийся ей в самую чувствительную точку. Волна обжигающего жара и леденящего животного страха накатила на нее одновременно, смывая последние остатки разума. Это было по-настоящему. Осязаемо. Пугающе. Фред, опьяненный ее кажущейся уверенностью и собственной вспыхнувшей страстью, не заметил тех микроскопических пауз, тех едва уловимых замираний, когда ее тело на секунду цепенело. Его руки, быстрые, умелые и привыкшие к ловкости, сняли с нее свитер одним плавным движением. Его пальцы скользнули под подол ее юбки, прошлись по внутренней стороне бедра, вызывая предательскую, неконтролируемую дрожь. Он ласкал ее сквозь тонкий шелк белья, и Ари зажмурилась, стараясь издавать те самые томные, глубокие стоны, которые, как она знала, должны были сводить мужчин с ума. Затем, без предупреждения, он резко перевернул ее на спину, заставив ахнуть от неожиданности и полной потери ориентации. Мир поплыл, и на мгновение она почувствовала себя маленькой и беспомощной. Он медленно, почти ритуально, стащил с нее юбку, и Ари почувствовала, как холодный, липкий ужас подступил к самому горлу. Он был так чертовски опытен. Каждое его движение было отточенным, лишенным суеты, будто он проделывал это тысячу раз и знал каждый следующий шаг. Он расстегнул и сбросил ее бюстгальтер, и его губы, горячие и влажные, обрушились на ее шею, затем скользнули ниже, к груди, к трепетной коже живота. Ари лежала, чувствуя, как горит все ее тело от стыда и смущения. Она была почти полностью обнажена перед ним, уязвимая и беззащитная, и эта мысль сводила с ума. И когда его пальцы потянулись к резинке ее белья, с ней случилось то, чего она так боялась. Ее тело резко замерло, а рука машинально схватила его за запястье, останавливая. — Стой... — выдохнула она, и голос ее предательски дрогнул, выдавая всю ее неуверенность. — Фред, я...  Он остановился, его дыхание было тяжелым, грудь вздымалась.  — У меня... это впервые, — прошептала она, глядя куда-то мимо его плеча. Фред отпрянул, словно его обожгли. Его глаза широко распахнулись от изумления.  — Что? Ари... Почему ты сразу не сказала? — в его тоне было больше растерянности, чем упрека. — Я... я не знала, как, — она сглотнула комок в горле, чувствуя, как горят щеки. — Боялась, что ты... передумаешь. Он покачал головой, его выражение смягчилось, стало сосредоточенным и невероятно нежным. Он прикоснулся к ее щеке, заставляя ее встретить его взгляд. — Никогда, — тихо, но очень четко сказал он. — Я буду осторожен. Обещаю. Скажешь слово — все прекратим. Хочешь, остановимся сейчас? Она покачала головой, и в ее глазах вспыхнул огонек решимости, пробивающийся сквозь страх. Нет. Она не хотела останавливаться. Она хотела пройти через это. С ним. И он сдержал слово. Его прелюдия изменилась кардинально. Из страстной и требовательной она превратилась в бесконечно терпеливую, исследовательскую. Он не спешил, снова лаская ее, но теперь его прикосновения были направлены на то, чтобы дать ей привыкнуть, расслабиться. Он осыпал ее тело поцелуями — шею, ключицы, грудь, живот — но теперь это были не жадные, а нежные, почти благоговейные прикосновения.  Когда его пальцы снова вернулись между ее ног, они были предельно осторожны, почти робки. Он ласкал ее, пока ее тело не начало отвечать само, помимо ее страха, порождая странные, сладкие мурашки и тепло, разливающееся по жилам. И лишь затем, медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, он ввел один палец внутрь. Ари вздрогнула от непривычного, странного ощущения наполненности, тесноты, вторжения. — Все хорошо? — он замер, внимательно следя за ее лицом. — Да... — выдохнула она, пытаясь расслабиться. — Просто... странно. Непривычно. Он начал двигать пальцем очень медленно, готовя ее мышцы к чему-то большему. Потом, когда она расслабилась, добавил второй. Было немного больно, тянуще и непривычно, но терпимо. Он не сводил с нее глаз, шепча ободряющие слова, и дискомфорт постелено отступил, сменившись новым, глубинным, пульсирующим возбуждением, которого она никогда раньше не знала. — Готова? — его голос был хриплым, прорванным от сдерживаемого, почти болезненного желания. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, ее глаза были огромными и полными доверия. Он расположился между ее ног. — Посмотри на меня, Ари, — мягко скомандовал он. Она открыла глаза и встретила его взгляд — темный, полный страсти, но и бесконечной нежности. — Просто расслабься.  Он вошел в нее медленно, с бесконечной осторожностью, давая ее телу принять его. Было мгновение острой, режущей боли, и Ари вскрикнула, ее ногти впились ему в плечи. Фред замер, его лицо исказилось от усилия не двигаться. — Подожди секунду… — сквозь стиснутые зубы прошептала она. И Фред терпеливо послушался.  Затем острая боль начала постепенно утихать, превращаясь в глухую, тянущую, странно интимную. Он начал двигаться — медленно, неглубоко, постоянно следя за ее реакцией, читая ее лицо как открытую книгу. Ари сосредоточилась на других ощущениях — на его тяжелом, прерывистом дыхании у самого уха, на виде его лица, залитого мерцающим светом огня, на том, как ее собственное тело постепенно начинало отвечать на его ритм, находя в нем странное, глубинное, почти мистическое удовольствие. Когда она достигла кульминации, это была не яркая, ослепляющая вспышка, как ей описывали подружки, а скорее долгий, глубокий выдох, медленная волна тепла, смывающая все напряжение, страх и боль, оставляя после себя лишь приятную, пульсирующую пустоту. Он вышел из нее и опустился рядом, тяжело дыша. Первой мыслью Ари было облегчение. Все прошло. Она это сделала. Но почти сразу же его сменило острое, всепоглощающее стеснение. Она лежала рядом с ним обнаженная, уязвимая, и воспоминания о ее собственной неумелости, о ее боли, о том, что ему пришлось вести себя с ней как с хрустальной вазой, жгли ее изнутри. У него наверняка были другие. Опытные, уверенные в себе девушки. А она была лишь неумелой девственницей, с которой возиться — сплошное мучение. Она сама его завела, ввела в заблуждение своей напускной, дурацкой уверенностью, а потом повесила на него всю ответственность. И он, из вежливости, из жалости, был вынужден продолжить. Не в силах больше выносить эту физическую наготу и тягостные мысли, она резко приподнялась и потянулась к своей одежде, разбросанной на полу.  — Эй, — Фред мягко, но твердо остановил ее, его брови сдвинулись от искреннего, неподдельного недоумения и легкой тревоги. — Куда это ты? — Просто... одеться, — пробормотала она, отводя взгляд, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. Он не понимал. Как после такой близости, после того, как они были единым целым, она могла снова отстраниться, спрятаться? Но, глядя на ее покрасневшие щеки, сжатые плечи и испуганные глаза, он понял — она юна, невинна, и этот опыт для нее совершенно новый, пугающий. — Хочешь, я дам тебе свою футболку? — предложил он, его голос стал тише, заботливее. Она лишь кивнула, не в силах говорить, сжимая челюсти, чтобы не расплакаться. Он поднялся, подошел к шкафу и вытащил одну из своих просторных, мягких футболок. Ари быстро, почти лихорадочно, натянула ее под одеялом, и мягкая, скрывающая все изгибы ее тела ткань принесла небольшое, но ощутимое облегчение. Затем он приподнял край одеяла, запустил руку под футболку и положил свою большую, теплую ладонь ей на низ живота, где все еще ныло и пульсировало. Он начал водить по коже медленными, гипнотическими кругами, пытаясь притупить остаточную боль. Другой рукой он нежно перебирал ее волосы, отодвигая прядь с ее влажного от слез лица. — Ари, — его голос был тихим, но настойчивым. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Что случилось? Почему ты опечалилась? Я вижу, что что-то не так. Она медленно, будто против своей воли, повернула к нему лицо. Ее глаза были полны слез. — Мне... мне просто жаль, — прошептала она, и голос ее предательски дрогнул, сорвался на шепот, выдавая всю внутреннюю тревогу и неуверенность. — Жаль? — он смотрел на нее, не отрываясь, его взгляд был мягким, но настойчивым. — Из-за чего? — Из-за всего.. — она закрыла глаза, чувствуя, как новые, горькие слезы текут по ее вискам в подушку. Ей было стыдно даже за эти слезы, за эту непозволительную слабость. — Из-за того, что я была такой неумелой. Неуклюжей. Что ты делал все сам, а я... я просто лежала и не знала, что делать. И что я не сказала тебе сразу... что я девственница. Это нечестно. Ты, наверное, привык к... к другим. К уверенным в себе девушкам, которые знают, что делают, которые могут тебе ответить тем же. А возиться с неопытными... многим парням не нравится. Это обуза. Лишняя ответственность.  И тебе, наверное, совсем не понравилось, ведь это сплошная возня, никакого настоящего удовольствия. Она выпалила все это одним духом, и в конце ее голос сорвался, переходя в рыдающий шепот. Она злилась на себя — злилась за эти слезы, за эту слабость, за то, что даже сейчас, объясняя свои страхи, она не могла говорить спокойно, как взрослая. Но вместо того чтобы вздохнуть, отстраниться или начать уверять ее сквозь зубы, Фред тихо, почти сердито цокнул языком. В его глазах вспыхнула какая-то особенная, бережная нежность. — О, Ари... — его рука на ее животе не остановилась, а его пальцы в ее волосах слегка сжали прядку, словно пытаясь таким образом вложить в нее свою уверенность. — Ты действительно так думаешь? Неужели ты веришь в эту чушь? Мысленно же он не мог не умилиться, не почувствовать прилив какой-то дикой, животной нежности. В своей ранимой невинности, в этом щемящем, трогательном смущении, в ее страхе быть недостаточно хорошей, недостаточно опытной для него — она была невероятно, невыразимо прекрасна и бесконечно притягательна. Ее неопытность была не недостатком, не обузой, а самой ценной, самой святой частью ее, той частью, которую она доверила именно ему, и только ему. Он наклонился ближе, заставляя ее посмотреть на себя, и его взгляд стал твердым и ясным, не оставляющим места для сомнений. — Слушай меня, Асцелла Блэк, и запомни раз и навсегда, вбей эти слова в свое прекрасное, упрямое сердце, — его голос звучал низко, бархатно, но с такой железной уверенностью, что дрожь внутри нее стала понемногу утихать. — То, что только что произошло между нами, было самым честным, самым настоящим и самым ошеломительно прекрасным, что было в моей жизни. да, ты была неопытна. Но это делало каждый твой вздох, каждый сдавленный стон, каждое доверчивое прикосновение, каждый твой робкий поцелуй — в тысячу раз ценнее, настояще и важнее любого искусного движения. Ты не "просто лежала". Ты была со мной. Всецело. Ты доверилась мне так, как никто и никогда не доверял. Ты позволила мне увидеть тебя настоящую — без масок, без защитных колючек, без всякой мишуры и притворства. И это, поверь мне, самое дорогое и ценное, что кто-либо мог мне подарить. Он провел большим пальцем по ее мокрой щеке, смахивая слезы. — А что касается моего «опыта»... — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то горького, старого, нестоящего внимания. — Ни одна из тех, кто был до тебя, не заставляла мое сердце биться так, как оно колотится сейчас, просто глядя на тебя. Никто не заставлял меня чувствовать то, что чувствую я с тобой. Твоя неопытность для меня не обуза. Это честь. Честь быть твоим первым. И, я надеюсь, — он наконец позволил себе легкую, смущенную улыбку, полную нежности, — последним. Его слова, такие искренние, идущие от самого сердца, лишенные всякой фальши и наигранности, словно развязали тугой, затянутый до боли узел у нее в груди. Новые слезы хлынули из ее глаз, но на этот раз — от всепоглощающего, ослепляющего облегчения и той бесконечной, всезаполняющей нежности, которую она чувствовала к этому невероятному человеку. — Правда? — это было все, что она смогла выдохнуть, ее голос был слабым, разбитым, но полным новой, робкой надежды. — Правда, — без тени сомнения произнес он, прикасаясь губами к ее виску, ее векам, смахивая слезы. Затем он мягко, но уверенно притянул ее ближе, укладывая ее голову себе на плечо, так чтобы она слышала ровный, сильный стук его сердца. — Останешься? — тихо, почти робко, с ноткой мольбы спросил он, его пальцы продолжали нежно перебирать ее волосы. Но Ари ничего не ответила словами. Она лишь глубже, сильнее, отчаяннее прижалась к нему всем телом, спрятала лицо в изгибе его шеи, и ее рука легла на его грудь, ладонью к сердцу. И этим жестом, этим молчаливым доверием, она дала ему понять больше, чем могла бы сказать любыми словами. Она останется. С ним. Здесь.