Глава 63. В кругу семьи

К обеду Асцелла вернулась в Корнуолл. Пробуждение в объятиях Фреда было, конечно, самым желанным и невероятным моментом В ее жизни — теплым, сонным, наполненным шепотом и смехом. Но злоупотреблять гостеприимством хозяев дома не очень-то хотелось. Да и нервировать отца своим долгим отсутствием тоже. Тем более, Асси чувствовала некую неловкость, от которой могла избавиться только сбежав домой в свое собственное убежище.  Однако дома ее ждало еще не особо приятное испытание. Асцелла стояла перед гардеробной матери, сжимая и разжимая влажные ладони. К кому как ни к ней, Асси могла обратиться в такой щекотливой ситуации? Собрав всю свою храбрость в кулак, Асси постучала и зашла внутрь. Ее мать сидела перед трюмо, застегивая изящные сережки. Асси восхищалась ее чувством стиля и этой странной, врожденной способностью всегда быть «на высоте».  — О, Асси, дорогая, ты уже вернулась! — тепло улыбнулась Ви, оборачиваясь к ней. В ее зеленых глазах вспыхнула искренняя радость, тут же сменившаяся легкой настороженностью, когда она заметила нервозность Асцеллы. — Всё хорошо? — Да… — протянула Асси, поджимая губы в тонкую, нервную полоску и переминаясь с ноги на ногу. — Что-то случилось? — голос Ви стал тише, внимательнее. Она повернулась на пуфе полностью, всем корпусом, отдавая дочери все свое внимание. — Нет, — мотнула головой Асцелла, глотая комок в горле. — Мне просто кое-что нужно. — И что же? — заинтриговано спросила Ви, изучая дочь с ног до головы взглядом.  Асси закрыла глаза на секунду, вбирая воздух, и выпалила: — Зелье. Ви непонимающе нахмурила изящные брови. — Ты заболела? — продолжала она задавать наводящие вопросы, но в ее глазах уже мелькнула первая, смутная тень догадки. Асси покачала головой, чувствуя, как горит не только лицо, но и уши, и шея. Она подняла глаза на мать — широко открытые, полные немой мольбы — и посмотрела на нее. Выразительно. Умоляюще. Вкладывая в этот взгляд всю свою растерянность, стыд, страх и эту новую, взрослую, пугающую и восхитительную тайну, которая теперь жила внутри нее. Вивьен замерла. Губы ее приоткрылись, выдавая еле слышное «о...». Она молчала, несколько секунд, которые показались Асцелле вечностью, пытаясь понять, не ошиблась ли она в своей стремительной догадке. Но по глазам дочери — не по смущению, a по тому новому, глубокому, серьезному свету в их глубине — Ви абсолютно точно поняла, что не ошиблась. Ее дочери нужно было Противозачаточное зелье.  Она сделала глубокий, чуть дрогнувший вдох, натянула на лицо мягкую, поддерживающую, материнскую улыбку и протянула руки, беря холодные ладони Асси в свои. Ей было больно от этой внезапной взрослости. Ее дочь была уже взрослой, а она, как мать, пропустила абсолютно все важные события в жизни дочери. Но также ей были щемяще-приятно от доверия и остро страшно за хрупкое сердце ее дочери. Ви раз за разом замечала, что Асси при всей свой блэковской холодности и сдержанности, была робкой, стеснительной и ранимой девочкой. И ей очень не хотелось, чтобы такую чудесную и чувствительную девочку как Асси кто-то обидел. Ви понимала все опасения Регулуса по поводу дочери, но сама старалась мыслить здраво и не позволять своим тревогам затмевать здравый рассудок.  — На самом деле, у меня нет такого зелья, — ответила Ви, извиняюще поджав губы. Стараясь звучать практично, почти бытово, чтобы снять напряжение. — Мне оно как бы ни к чему… Но ты не волнуйся, я сварю его для тебя. Это дело тридцати минут.  Асси немного помрачнела, потупив взгляд.  — Ну... сварить, наверное, и я могу... — пробормотала она задумчиво. — Лучше это сделаю я, — утвердительно, но мягко произнесла Ви, покачав головой. Она приподняла руку и нежно поправила выбившуюся прядь волос с лица дочери. — Ты за котлом вызовешь интерес у отца, а он, как блестяще разбирающийся в зельях человек, поймёт что именно ты варишь с первого взгляда на ингредиенты. А его, мое сокровище, лучше пока так не шокировать, — невесело, с легкой грустью усмехнулась Ви. — А, — выдала Асцелла, слегка замявшись. Мысль об отцовской реакции заставила ее внутренне сжаться. — Да, ты права. Ви спустилась на кухню и поставила медный котелок, принимаясь за работу, ее движения были точными и выверенными. И как назло, именно в тот момент, когда в котелке начало подниматься характерное сиреневое парение, в дверном проеме возник Регулус, вылетевший из своего кабинета как вихрь, ведомый, вероятно, жаждой кофе или желанием просто побыть рядом с женой. Ви мгновенно внутренне напряглась, но внешне и глазом не повела, только рука на миг замерла с ложкой. — Что варишь? — спросил он, обнимая ее сзади и прижимаясь губами к чувствительной коже на шее. Его голос был сонно-ласковым. — О, так... кое-что, — Ви нервно улыбнулась, стараясь не встречаться с ним глазами, сосредоточенно глядя на пузырьки в зелье. — Для пополнения домашних запасов... Надо же обновлять... Регулус отпустил ее, чтобы подойти к столу, и прошелся глазами по разложенным ингредиентам. Ви периферийным зрением заметила, как между его темных бровей появилась глубокая вертикальная складка, сигнализирующая о том, что до его острого, аналитического ума начинает доходить что-то тревожное и нестыкующееся с картиной мира. — Противозачаточное? — спросил он прямо, и его голос потерял всю прежнюю нежность Ви вздохнула, понимая, что скрывать бесполезно. Правда всегда находила щель, чтобы просочиться наружу. — Да, — скомкано ответила она, стараясь выглядеть уверенной, продолжая помешивать. — И зачем? — непонимающе, почти растерянно спросил он, приподнимая одну бровь. В его глазах мелькнуло что-то уязвленное. — В смысле, зачем? Ты же прекрасно знаешь, для чего его используют, — она попыталась парировать. — Да, но зачем оно тебе? — он шагнул ближе. — Я думал, в нашем случае... учитывая, что мы женаты, и все остальные обстоятельства... нам оно не нужно?  — На всякий случай, — выдавила Ви, чувствуя, как предательский румянец заливает ее щеки. Регулус пристально, почти физически ощутимо посмотрел на нее, и в его серых глазах, обычно таких серьезных и острых, мелькнула настоящая боль. Ви, кажется, впервые за многие годы видела Регулуса Блэка в таком немом, откровенном смятении. — Ты... не хочешь больше детей? От меня? — его голос стал тише, приглушеннее, но от этого каждое слово резало острее. — Нет, я, конечно, помню про тот диагноз и что Асцелла была настоящим чудом, подарком судьбы. Но вдруг бы чудо произошло снова? Мы как-никак с того света вернулись, еще одно чудо, в общем-то... — он говорил, глядя куда-то мимо нее, и Ви отчетливо слышала в его голосе нотки сомнения, неуверенности и раненой гордости. — Я на тебя, конечно, не давлю. Это все-таки твое тело, ты вынашиваешь. Но... я просто не думал, что тебе снова понадобится это зелье... Я думал, мы... — он не договорил, сжав губы. Ви нервно закусила губу до боли. Сердце разрывалось на части. Она не хотела подставлять дочь, но и лгать мужу, давая ему понять, что она не хочет от него детей, было невыносимо жестоко. Она металась в тисках нерешительности, и ее молчание, ее избегающий взгляд говорили громче любых слов. Проницательный взгляд Регулуса, всегда умевшего читать ее как открытую книгу, выхватил эту нервозность, эту попытку ускользнуть от прямого ответа. Его лицо омрачилось, а глаза сузились до ледяных щелочек. — Ви… — настороженно, почти беззвучно прошептал он, пытаясь оттянуть тот вывод, который уже с неизбежностью кристаллизовался в его сознании. Он искал в ее лице хоть какое-то опровержение, тень шутки, но находил только виноватую муку. — Оно... не для тебя? Да? Ви тяжело, сдавленно вздохнула и, наконец, подняла на него глаза — полные извинений, мольбы и безмолвной молитвы о понимании. И он все понял. Понял без слов. Весь его мир накренился, сменив оси. Он отшатнулся, будто его ударили. — Я его убью, — прошипел он, разворачиваясь к выходу. В его глазах бушевала буря из отцовской ярости, ревности и шока. — Рег, нет! Остановись! — Ви резко бросила ложку, которая со звоном ударилась о кафель, и схватила его за предплечье, чувствуя, как напряжены мышцы под тонкой тканью рубашки. — Она уже взрослая! Ей семнадцать! И все было... абсолютно обоюдно, ты же понимаешь! Мы не должны в это лезть! Регулус остановился и развернулся, впиваясь в Ви горящим, почти безумным взглядом. — Еще бы было не обоюдно, — прошипел он грозно, и каждый слог звенел, как затачиваемая сталь. — Тогда его действительно пришлось бы убить. — Регулус… успокойся, — примирительно, но твердо проговорила Ви, понижая голос. Ей не хотелось, чтобы Асси услышала этот разговор, эту отцовскую ярость, направленную на того, кого она, возможно, любит. — Успокойся? — переспросил он с горькой, невеселой усмешкой. — Этот… — он сжал напряженно челюсть. — Этот Уизли буквально недавно говорил о том, как он уважает Асцеллу, что мечтал встречаться с ней, не помню, Салазар его дери, с какого курса, как она для него важна и прочую сладкую чушь. И что? Не прошло и нескольких месяцев их отношений, и ты мне вот заявляешь о таком? И говоришь, успокоиться? Он что, думает, что может просто... — Регулус с силой провел рукой по лицу, пытаясь стереть с себя картины, которые рисовало разгоряченное воображение.  — Регулус! — голос Ви зазвучал резко, по-командирски. Она смерила его строгим, не терпящим возражений взглядом. — Она сама этого хотела. Она пришла ко мне, потому что доверяет нам. Она вела себя ответственно. Прекрати так распыляться! Регулус вырвал руку, прошелся по кухне большими, нервными шагами, сжимая и разжимая кулаки так, что костяшки побелели. Он что-то бормотал себе под нос — отрывки проклятий, угроз, обрывки фраз. Потом резко остановился посреди комнаты и снова провел рукой по лицу, на этот раз с видом человека, пытающегося собрать рассыпавшиеся осколки самообладания. Когда Ви, стараясь сохранять видимость спокойствия, вернулась к котелку, чтобы снять его с огня, он стоял, опершись обеими руками о тяжелый дубовый стол, и смотрел в пол, — Да, вари-вари, — произнес он наконец, и в его голосе звучала усталая, горькая покорность судьбе. — Я не хочу стать дедом в двадцать лет. Так еще и рыжих отпрысков. Ви глянула на него с упреком и цокнула языком, переливая готовое зелье в маленький темный флакон. — Блэк, ты вообще в курсе, что ребенок будет иметь рыжий цвет волос, только если оба родителя являются носителями рецессивного гена рыжеволосости? — со всезнающим, слегка высокомерным видом спросила она, пытаясь перевести разговор в более безопасное, научное русло. —О, я вижу, ты уже основательно подготовилась, — съехидничал Регулус, складывая руки на груди. — Все изучила, чтобы меня было чем заткнуть?  Ви скосила на него взгляд, сохраняя на лице маску невозмутимости, но предательский уголок ее губ не выдержал и дрогнул, пытаясь сложиться в улыбку. Регулус, заметив это, фыркнул, и напряжение в его плечах немного ослабло. Он какое-то время молчал, глядя в окно, будто обдумывая что-то очень важное. — У Уизли должно быть серьезные намерения на Асцеллу, — начал он снова, и голос его стал более вдумчивым, хотя и все еще напряженным. — Раз у них так стремительно развиваются отношения… — Регулус… ты же помнишь, что Асцелле всего семнадцать? — Ви терпеливо, как несмышленому ребенку, напомнила ему, подходя ближе. — Ага, — кивнул он, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек саркастической мудрости. — А еще я прекрасно помню, как девушки в таком возрасте, да и юноши тоже, любят терять голову от первого нахлынувшего чувства, идти на поводу у эмоций и... желания угодить тому, кого любишь, — снисходительно проговорил он, вызывая у Ви вспышку нескрываемого негодования. Это он на нее что ли намекает? На их собственную бурную юность? — Поэтому для самого Уизли же лучше, чтобы его намерения были кристально чисты и вели прямиком к… — он замялся, сглотнул и выдавил: — К женитьбе. О, Салазар! Я произнес это вслух, — страдальчески прошептал Регулус, закатывая глаза к потолку. — Но да. Так и быть. Либо он женится на ней, когда придет время. Либо я его убью. Третий вариант не рассматривается. — Ты за последние десять минут три раза сказал, что убьешь его, — заметила Ви с невольной ухмылкой, завинчивая крышечку на флаконе. — И заметь, — невинно развел он руками, и в его глазах наконец-то появился проблеск привычной ему насмешливости, — до сих пор этого не сделал. Я проявляю ангельское, беспрецедентное терпение. — Да ты само воплощение милосердия и отцовской снисходительности, — с ехидством протянула Ви, подходя к нему с флаконом в руке. — Да вам со мной, женщинам, несказанно повезло, — самодовольно, но уже гораздо мягче проговорил Регулус, и Ви увидела, как окончательно тает лед в его взгляде, сменяясь усталой, глубокой, бесконечной любовью и заботой. Она театрально закатила глаза, изображая полное неприятие его высокомерия, но затем шагнула вперед, обхватила его лицо руками и притянула к себе, целуя в уголок все еще напряженного рта. — Налить тебе виски для успокоения нервов? — мимоходом поинтересовалась Ви.  — Дорогая, — он посмотрел на нее со снисходительной улыбкой. — Моим расшатанным нервам уже не поможет никакое виски.  Ви усмехнулась, а потом с хитрой улыбкой направилась в сторону лестницы, поглядывая на мужа, и перед тем как быстро юркнуть наверх произнесла:  — Что, пора тебе уже чай с пустырником заваривать, дедуля?— насмешливо спросила Ви, сдерживая рвущийся смех. — Ви! — грозно воскликнул Регулус, но от его жены уже и след простыл. 

***

Асцелла уже битый час лежала на широкой кровати с балдахином, уставившись в потолок. Мысли кружились бесконечным вихрем, упираясь в один и тот же тупик. Близился день рождения Фреда, а она совершенно не знала, что ему подарить. Что вообще можно подарить парню, у которого, кажется, есть всё, что ему нужно? Вернее, ему нужно было немногое, но именно это «немногое» и ставило ее в тупик.  Единственными парнями, которым она что-либо дарила, были Тео и Драко. Но с ними все было просто. Теодор Нотт ценил изысканность ума. Редкие книги, сложные магические головоломки, старинные свитки с нерасшифрованными рунами — его глаза загорались холодным, но искренним интересом. Драко Малфой был воплощением светского гламура — дорогие запонки, часы, золотое перо для подписей. Подарок должен был быть безупречным, дорогим и нести отпечаток статуса. Угодить им было делом техники и кошелька. Но Фред был другим. Совершенно иным. Он смеялся над пафосом, ценил искренность выше золота, а его глаза светились теплом, а не холодным расчетом. Ей не хотелось «откупаться» от него чем-то просто дорогим, но бездушным. Она машинально потянулась к кулону, расплываясь в счастливой, влюбленной улыбке. Фред подарил ей не просто украшение, он вложил в него смысл. И ей жгло душу желание отплатить ему той же монетой — сделать что-то по-настоящему важное, в его стиле. Простое, но от самого сердца. Внезапно ее осенила мысль, настолько безумная для девушки ее круга и воспитания, что она сначала даже усмехнулась. А что, если... сделать что-то своими руками? Фред обожал всё настоящее, неискусственное, с душой. Так почему бы не создать для него что-то простое, но наполненное ее старанием и теплом? Идея оформилась мгновенно и ярко: испечь для него праздничный торт. Для Асцеллы Блэк это звучало как вызов. Ведь будучи аристократкой, она отродясь не готовила. Она даже едва знала из чего делается то или иное блюдо. Но она чувствовала, что Фред, этот шумный, жизнерадостный человек, оценит именно такой жест — неумелый, искренний, сделанный специально для него. День рождения был уже завтра. Адреналин ударил в кровь. Асси подскочила с кровати, и, не давая себе времени передумать, почти побежала вниз, на кухню. Она надеялась, что ее просьба не повергнет в шок Кричера, однако даже в самых смелых ожиданиях не была готова к реакции старого эльфа. Это был не шок. Это была тихая, кипящая ярость. — Юная хозяйка не должна пачкать свои благородные руки в креме и муке! — заворчал он, переминаясь с ноги на ногу, его большие глаза горели негодованием. — Леди не пристало заниматься таким недостойным ее делом! И ради кого? Ради какого-то грязного предателя крови… — Кричер! — осекла его мгновенно Асси, начиная терять терпение.  — Хозяину Регулусу не стоило потакать юной хозяйке! — эльф не унимался, его визгливый голос становился громче. — Хозяин слишком мягок, слишком слепо следует капризам дочери, раз позволил ей путаться с этим... этим Уизли! Покойная госпожа Вальбулага в гробу перевернулась бы! — А я уже достаточно взрослая, чтобы самой решать, с кем мне «путаться»! — вспыхнула Асцелла, ее щеки залил яркий румянец. В груди что-то горячее и обидное сжалось в комок. — И я напоминаю, что я тоже твоя хозяйка, Кричер! Ты обязан слушаться и меня! И я приказываю тебе помочь мне приготовить торт! Сейчас же! Кричер запыхтел, его тощая грудь быстро вздымалась, а ноздри раздувались так широко, что казалось, из них вот-вот вырвется пар. Он скрежетал зубами, сжимая и разжимая длинные пальцы. Он мирился с многоем. Готовил и убирал для «грязнокровок» и «предателей», которых теперь принимали в доме. Но это... Это был последний рубеж. Допустить, чтобы леди Блэк, последний отпрыск древнейшего рода, сама лепила бисквиты ради какого-то рыжего выскочки — этого он стерпеть не мог. Его верность старым принципам, призракам прошлого, вступила в жестокий бой с приказом хозяйки.  — Что тут за крики? — недовольный шумом Регулус спустился вниз, складывая руки на груди. За его плечом, с выражением легкой тревоги, выглянула Вивьен. — Кричер, похоже, забыл, что я тоже полноправная хозяйка, и отказывается исполнять мои приказы, — проговорила Асцелла, стараясь говорить ровно, но в голосе дрожала обида. Она гордо подняла подбородок, встречая взгляд отца. Регулус медленно перевел взгляд на эльфа, который тут же склонил голову, но продолжал бросать исподлобья ядовитые взгляды на Асцеллу. — Кричер? — один только мягкий, но ледяной тон этого вопроса заставил эльфа вздрогнуть. — Объяснись. — Юная хозяйка... она хочет запачкать свои нежные, благородные руки на кухне! — выпалил Кричер, его голос снова набирал громкость. — Ради этого взбалмошного предателя крови! Готовить для него вздумала! Этот рыжий шут не заслужил такой чести от леди Блэк! — Кричер, ты переходишь черту, — голос Регулуса понизился до опасного шепота. Пусть он и не испытывал теплых чувств к Фреду Уизли, но этот парень был избранником его дочери. И это уже налагало определенные обязательства, в том числе — требование базового уважения в стенах его дома. — Следи за словами — Но хозяин... хозяин Регулус не должен во всем потакать юной хозяйке! — отчаяние и ярость сделали эльфа на удивление смелым. — Блэков всегда воспитывали в строгости! В уважении к традициям! Не позволяли отпрыскам командовать родителями и вить из них веревки... Покойная госпожа... Регулус аж поперхнулся от такой наглости. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем раздражение — настоящее изумление. Домовой эльф, пусть и старый и преданный, вздумал учить его, как воспитывать его же дочь? Пусть его и отцом назвать было сложно, но указывать, как ему себя вести с Асцеллой, было слишком.  — Ты указываешь мне, что я должен делать, а что нет? — процедил Регулус. — Не забывайся! Исполняй то, что тебе велят! Хочет готовить — пусть готовит! А ты как послушный эльф ей в этом поможешь. Я все сказал!  Кричер затрясся всем телом. Он гневно, по-детски топнул своей ногой по каменному полу — последний, отчаянный жест протеста. Затем, испустив что-то вроде сдавленного рыдания, он зашаркал к огромному холодильнику, его плечи были сгорблены в немом страдании. Регулус вздохнул, и напряжение в его позе немного спало. Он повернулся к дочери, и в его взгляде, поверх легкой усталости, промелькнуло любопытство. — И чем же Фред Уизли заслужил такую… исключительную честь? — спросил он, и в голосе, сквозь нарочитую сухость, пробивалась едва уловимая нотка чего-то, что могло бы быть улыбкой. — У него завтра день рождения, вообще-то, — ответила Асси, стараясь звучать как можно более буднично, но предательский румянец все еще пылал на ее щеках. — И, полагаю, ты снова упорхнешь к нему на сутки? — как бы невзначай бросил он, за что получил ощутимый удар локтем по ребрам от Ви.  — Не на сутки, — парировала Асцелла, поджав губы. Ее взгляд стал острым, изучающим. — Всего на вечер. Он... он хочет познакомить меня со своей семьей. — О, отрадно слышать, — с едва ощутимыми нотками язвительности проговорил Регулус.  Асцелла смерила его каким-то странным взглядом, пытаясь понять, на что отец пытался ей намекнуть или в чем уличить. Но не сумев найти ответа, она мысленно махнула рукой и решительно направилась к кухонному столу, где Кричер уже с мученическим видом раскладывал пакеты с мукой. Вивьен склонила голову набок, укоризненно глядя на мужа. Ее взгляд говорил яснее любых слов. — Еще что-то хочешь добавить, дорогой? — спросила она натянуто-сладким голосом. — Да, — Регулус внезапно принял театрально-скорбный вид, приложив руку к сердцу. — Я глубоко оскорблен. Потрясен, если угодно. Моя дочь собирается провести весь вечер на кухне, чтобы испечь торт для молодого человека. В то время как я подобной чести от тебя удостоился только после женитьбы.  — О, Салазар, смилуйся! — закатила глаза Ви, но губы ее дрогнули в улыбке. — Иногда я спрашиваю себя, как мне удается жить с тобой под одной крышей. Регулус хрипло рассмеялся, низкий, бархатный смех, который редко можно было от него услышать. Погладив жену по плечу, он направился к выходу, на прощание бросив долгий, задумчивый взгляд на Асцеллу. Она уже сосредоточенно листала поваренную книгу, выданную ей Кричером под неодобрительное ворчание. Пусть он и считал Фреда Уизли слишком шумным, слишком несерьезным и абсолютно неподходящим для ее мира, но сейчас, видя, как ее лицо озарено решимостью и даже азартом, в его душе что-то смирялось. Если этот парень способен пробудить в ней такое желание — выйти из зоны комфорта, сделать что-то непривычное и искреннее, — значит, в нем есть что-то стоящее. Что-то, что делало его дочь счастливой. И это успокаивало Регулуса.  Для Асцеллы приготовление торта превратилось в настоящее сражение. Сражение с липким тестом, которое то казалось слишком густым, то растекалось по форме; с кремом, который отказывался держать форму и стекал с ложки жалкими каплями; с духовкой, чей жар был коварно неравномерным. Первые два коржа пришлось выбросить — один подгорел по краям, другой в середине осел сырой массой. Асси стиснула зубы, чувствуя, как по щекам от досады текут предательски горячие слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на щеке белую полосу от муки. Если бы не Кричер, который, скрепя сердце, но с фанатичной точностью исполнял приказ хозяина, все было бы потеряно. Он ворчал, цокал языком, но его руки двигались с волшебной ловкостью: он вовремя выхватывал противень, умелым движением взбивал крем до нужной консистенции, терпеливо объяснял, как правильно промазывать коржи, чтобы они не размокали. Это была странная, натянутая синергия: яростная решимость аристократки и многолетний кулинарный опыт слуги.  И вот, наконец, торт был собран. Лучше всего у Асцеллы получилось украшение. Она аккуратно, с почти трепетной точностью, выложила на гладкую поверхность крема узор из свежих малины, черники и веточек мяты. Это было просто, но изысканно. Гордость, переполняла ее. Пусть она и не сделала все полностью сама, все-таки она вложила частичку себя в этот, казалось бы, простой подарок.  В день праздника она одевалась тщательно, но с оглядкой на простоту и комфорт, которые так ценил Фред. Бежевые льняные шорты, шелковый топ цвета слоновой кости, сверху — клетчатая рубашка из мягкой ткани, накинутая на плечи и застегнутая лишь на одну-две пуговицы. На ногах — элегантные босоножки на невысоком устойчивом каблуке. Никаких вычурных украшений, кроме фамильных колец, которые она никогда не снимала, и того самого кулона. Она выглядела стильно, непринужденно и удивительно органично — не гостья из другого мира, а просто девушка, идущая на праздник к любимому. Трансгрессировав к Ракушку, Асцелла на секунду замерла перед дверью, собираясь с духом. Но дверь распахнулась раньше, чем она успела постучать, и на пороге появился Фред. Его лицо озарила такая широкая, сияющая улыбка, что все тревоги внутри нее на мгновение отступили. — Я уже начал волноваться, что ты не придешь, — проговорил он, и в его обычно уверенном голосе слышалась тень настоящего волнения. Он шагнул вперед, обнял ее за талию и притянул к себе.  — С днем рождения, — улыбнулась она и, встав на цыпочки, нежно чмокнула его в губы.  Затем она протянула ему аккуратно упакованную коробку, перевязанную простой, но красивой лентой. Фред взял ее с почтительным любопытством, развязал ленту и приподнял крышку. Его глаза округлились от изумления. — Ты... это сама? — спросил он тихо, не отрывая взгляда от аккуратного, украшенного ягодами торта. — Да, — кивнула она, чувствуя, как жар поднимается к лицу. Внутри всё сжалось в ожидании его реакции. — Так что не суди строго. — Это потрясающе! — воскликнул он, и в его голосе слышалась неподдельная нежность. Он был тронут до глубины души. — Это самый лучший подарок, который для меня делали. Правда. Взяв коробку в одну руку, а ее ладонь в другую, он потащил к кухне. — Мам! Поставь, пожалуйста, это в холодильник! Это мой торт от Ари! Молли Уизли, стоявшая у плиты, обернулась. Ее взгляд, привычно теплый и хозяйский, скользнул по скромной коробке, по наряду Ариэль — простому, но безупречно качественному, — и наконец остановился на ее лице. Улыбка на лице Молли не исчезла, но она как-то странно застыла, не дойдя до глаз. — Конечно, дорогой, — сказала она весело, но в голосе прозвучала какая-то натянутая нота. Она взяла коробку, заглянула внутрь. — О, как мило. Очень... старательно. Я Молли, — Ариэль. Очень приятно с Вами познакомиться, миссис Уизли, — вежливо ответила Ари, чувствуя, как под этим быстрым, оценивающим взглядом ее уверенность, только что такая крепкая, начинает таять. За столом, ломившимся от яств, Ариэль сидела с идеально ровной спиной, ощущая себя чужеземкой. Все Уизли были как один большой, шумный организм. Ее тихие ответы тонули в общем гомоне. Фред, сидя рядом, не отпускал ее руку, его большой палец нежно поглаживал ее ладонь, словно пытаясь передать ей часть своего спокойствия. Она не привыкла к таким шумным мероприятиям. Однако видеть такую большую сплоченную семью, когда за стенами идет война, было приятно. Они были друг у друга, и это давало им силы бороться за их мир.  Неожиданно ее уединение нарушил тихий, мелодичный голос. Флер Делакур, сидевшая по другую руку, склонилась к ней. Ее пронзительно-голубые глаза были прикованы к серебряному кулону на шее Ариэль. — О, какая филигранная работа! — воскликнула Флер почти шепотом, но с искренним восхищением. — Просто глаз не оторвать. Ариэль вздрогнула, поймав себя на том, что нервно теребит подвеску. Она заставила пальцы расслабиться и опустить руку. — Спасибо, — ответила она так же тихо, голос немного дрогнул. — Это... мне Фред подарил. Слова, сказанные почти вполголоса, тем не менее, будто пронзили общий шум и долетели до Молли Уизли, которая в этот момент обходила стол с блюдом жареного картофеля. Женщина замерла, как вкопанная. Легкая, гостеприимная улыбка соскользнула с ее лица, уступив место маске леденящего изумления. — Фред? — переспросила она, и ее голос прозвучал неестественно высоко и четко, заставив на секунду смолкнуть даже Джорджа, рассказывавшего анекдот. Все взгляды невольно устремились к ним. — Дорогой, я не знала, что ты делаешь такие... щедрые подарки. — Она сделала паузу, намеренно долгую, наполненную тягучим, сладким неодобрением. Взгляд ее скользнул по изящному серебру, будто оценивая его стоимость. — Это, наверное, работа на заказ? Должно быть, очень дорого. — Еще одна пауза. Ее глаза встретились с глазами Ариэль.— Наверное, у Ариэль очень... высокие запросы. Воздух за столом сгустился. Ариэль почувствовала, как ее ладонь в руке Фреда похолодела. Он резко выпрямился на стуле, и его расслабленная поза мгновенно сменилась на напряженную, защитную. — Мама, — его голос прозвучал резко и предупреждающе. — Это были мои деньги. Заработанные в нашем с Джорджем магазине. И я трачу их так, как считаю нужным. Тема закрыта. Наступила тяжелая, гулкая тишина. Молли промолчала, лишь ее губы плотно сжались в тонкую линию. Но ее взгляд, острый и неумолимый, упал на руки Ариэль — на изящные, старинные кольца с темными камнями, которые та носила на безымянном и указательном пальцах. Пытаясь разрядить обстановку, она снова заговорила, и в ее голосе теперь звучала натянутая, сладковатая доброжелательность, которая была хуже открытой неприязни. — Я вижу, вы очень любите украшения, моя дорогая, — заметила Молли, и ее улыбка не дотягивалась до глаз. — Такие изысканные... Наверное, привыкли к дорогим, изящным подаркам. Фреду придется постараться, чтобы угнаться за такими стандартами. Ариэль почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Стыд и горечь подкатили комком к горлу. Она неловко посмотрела на свои кольца — не как на украшения, а как на частицу своей семьи, своей истории, которую сейчас выставили на всеобщий суд, словно дешевую безделушку на аукционе. Медленно, с достоинством, которое далось ей невероятным усилием, она убрала обе руки под стол и сцепила их в тугой, дрожащий узел. — Это не подарки, миссис Уизли, — сказала она тихо, но так четко, что каждое слово было слышно в внезапно притихшей комнате. Голос ее звучал хрустально-прозрачно и холодно. — Это реликвии моей семьи, которая очень важна для меня. Я не считаю их безделушками, которые можно оценить в галлеонах. Молли слегка вздернула бровь — жест, полный скепсиса и неверия. Но сказать больше она не успела. К счастью, Джордж, ловко поймав падающее напряжение, громко и с явным преувеличением начал рассказывать историю со школьных времен. Смех, хоть и немного нервный, снова заполнил комнату, и атмосфера постепенно, со скрипом, вернулась к подобию легкости. Позже, когда Флер предложила сыграть в новейшую волшебную монополию, она легким движением коснулась плеча Ариэль. — Пойдем, поможешь мне найти коробку? — сказала она с легкой, понимающей улыбкой. — У нас с Биллом не кладовка, а лабиринт. Одной мне не справиться. Ариэль, с благодарностью ухватившись за этот спасительный предлог, кивнула и последовала за ней из-за стола, чувствуя на спине тяжелый, пристальный взгляд Молли. В прохладной полутьме кладовки Флер, роясь на полке, тихо заговорила, не оборачиваясь: — Не принимай ничего близко к сердцу.  Ариэль, стоявшая у входа, нахмурилась, делая вид, что рассматривает старую метлу. — О чем ты?  — О миссис Уизли, — просто ответила Флер, наконец находя большую красочную коробку. Она повернулась, и ее прекрасное лицо было серьезным. — Она и ко мне сначала относилась холодно. Считала, что я слишком хороша для Билла, — горько усмехнулась француженка.  — Но это же абсурд, — тихо выдохнула Ариэль, и в ее голосе прозвучала растерянность. — Разве нормально для матери считать, что кто-то слишком хорош для ее ребенка? Я всегда думала, родители боятся как раз обратного — что избранник недостаточно хорош. — Ты мыслишь очень здраво и четко, — с искренним уважением сказала Флер, и ее улыбка стала теплее. — Но с Молли... это не про логику. Это про инстинкт. Инстинкт курицы-наседки, которая вырастила цыплят и теперь не хочет никого подпускать к своему гнезду. Она не хочет делиться. Не хочет признавать, что ее мальчики выросли и их сердца теперь принадлежат не только ей. В тебе она видит не просто девушку. Она видит ту, кто может увести Фреда из-под ее крыла. Навсегда. Ариэль замерла, переваривая эти слова. Они были горькими, но в них была жестокая правда. — Но это пройдет, — уверенно добавила Флер, положив руку ей на плечо. — Посмотри на Фреда, когда он рядом с тобой. Он светится. Он стал... спокойнее что ли. Счастливее. И она это видит. Просто ей нужно время, чтобы принять, что его счастье теперь частично в твоих руках. И что это хорошо. Ты желаешь ему добра. Это чувствуется. В груди Ариэль что-то болезненно сжалось и тут же отпустило. Было невероятно приятно и важно слышать это со стороны. Что ее влияние на Фреда видят, и видят его как положительное. — Спасибо, — прошептала она, и в голосе ее впервые за вечер прозвучала не натянутая вежливость, а искренняя, живая благодарность. — Если что, ты всегда можешь обратиться ко мне за поддержкой, — мягко улыбнулась Флер. — Мы — девочки должны держаться вместе.  Когда они вернулись, в гостиной уже расчистили большой стол. Но прежде чем начать игру, Артур Уизли, с сияющими глазами, поднял волшебную камеру. — Предлагаю сделать семейное фото на память! — объявил он. — Чтобы помнить, что даже в самые темные времена мы все вместе.  Поднялся оживленный гул. Фред, просиявший от этой идеи, мгновенно схватил Ариэль за руку.  — Идем! — весело сказал он, уже таща ее к центру комнаты, где все начали строиться. — Фред, дорогой, — голос Молли прозвучал мягко, но в его тоне была стальная непреклонность. Она осторожно взяла его за локоть. — Давай сначала снимемся только семьей. Как полагается. А ты с Ариэль потом, отдельно. Фред нахмурился, его брови сошлись в резкой, сердитой складке. Но Ариэль, почувствовав, как паника — острая и колючая — снова подкатывает к горлу, мягко, но твердо высвободила свою руку из его пальцев. Ее лицо стало гладкой, бесстрастной маской. — Все в порядке, — сказала она голосом, отполированным до ледяного блеска. На губах дрогнула вежливая, ничего не значащая улыбка. — Кто-то же должен нажать на кнопку. Позвольте мне. Она взяла камеру из рук ошарашенного Артура, дождалась, пока все обнимутся, улыбнутся, — на снимке была счастливая, шумная куча Уизли, Гарри и Гермионы, единое целое, — и нажала на спуск. Вспышка озарила комнату. Ариэль проглотила комок обиды, такой большой и горький, что он обжег пищевод. Гарри и Гермиона были частью этого целого. А она стояла в стороне, с камерой в руках. Она была просто гостьей, просто девушкой Фреда, которая сейчас есть, а потом может и не быть.  Но Фред не сдавался. Позже, когда фото раздали и все восхищались снимком, он снова подошел к ней, обнял за плечи и полунасильно, полуигриво утащил в уютный угол у камина. — Мам! — позвал он, поймав взгляд Молли. — Сфотографируй нас, пожалуйста. На память.  Молли вздохнула — долгий, усталый вздох, полный невысказанного неодобрения. Но она взяла камеру. Фред встал позади Ариэль, притянул ее спиной к своей широкой груди. Одну руку он положил ей на талию, прижимая крепко и уверенно. Ариэль, на мгновение забывшись, накрыла его ладонь своей, позволив себе раствориться в этом тепле, в ощущении защиты и принадлежности, которое исходило от него. Это должно было быть их первым снимком. Материальным доказательством того, что они есть. Вместе. Вспышка щелкнула. Когда они подошли, чтобы посмотреть на проявившееся фото, Ариэль замерла. На снимке Фред улыбался своей обычной, чуть озорной улыбкой, его фигура была четкой. А вот ее фигура... была размазана в бледное, полупрозрачное пятно, будто призрак, будто тень, которая вот-вот растворится. — Ой, кажется, камера сегодня капризничает! — с деланным огорчением воскликнула Молли, забирая фото и показывая его Артуру. — Совсем стареет, видно. Фокус сбился. Жаль. Ариэль смотрела на это размазанное пятно, которое должно было быть ею, и чувствовала, как что-то внутри рушится. Она нутром чувствовала, что это было сделано специально. И как же ей было обидно, что мать Фреда так к ней относится ни с того ни с сего. Ей с детства внушали, что такая девушка, как она — воспитанная, образованная, из благородной семьи — желанная партия для кого угодно. А здесь, в этом теплом, шумном доме, она чувствовала себя убогой какой-то убогой. Она не хотела портить Фреду праздник своими слезами и обидами, поэтому глубоко вздохнула, выравнивая дыхание.  — Давай сделаем еще один кадр? —предложил Фред. Его голос был мягким, но в глазах разворачивалась настоящая катастрофа. Он видел, как побледнела Ари, как ее взгляд остекленел от сдерживаемых эмоций. — Нет, — она нервно, резко мотнула головой, отвернувшись, чтобы он не увидел дрожание губ. — В другой раз. Она натянула на лицо улыбку, надеясь, что этим сможет убедить Фреда, что все в порядке.  Фред сжал челюсти. Он чувствовал, что Ари находится на грани. Такой чувствительной и ранимой девушке, как она, явно нелегко справляться с такой тяжелой по характеру женщиной как его мать. Обычно она была доброй и открытой женщиной, но когда дело касалось избранниц сыновей, то она мгновенно менялась. И Фред уже дал себе обещание — после праздника серьезно поговорить с матерью. Ари была для него дорога. Она стала важной частью его жизни. И он, Фред Уизли, не позволит никому, даже той, что подарила ему жизнь, ранить ее или принижать ее значимость. Позже, когда все с азартом погрузились в монополию, яростно торгуясь за волшебные улицы, Ариэль незаметно проскользнула через кухню на небольшой балкончик. Ей отчаянно нужен был глоток холодного, соленого морского воздуха, чтобы проветрить голову, полную колючих обид, и успокоить сердце, бившееся неровно и тревожно. Она облокотилась о прохладные деревянные перила, вглядываясь в темную, бескрайнюю гладь моря, уходящую к горизонту. Она чувствовала, что это еще не конец, и Молли Уизли обязательно проверит ее на прочность. Борьба только начиналась, и Ари не знала, сможет ли она выстроить против матери Фреда. Против такой важной женщины в жизни Уизли. Шаги за спиной заставили ее резко обернуться, инстинктивно принимая оборонительную позу. — Гарри? — удивилась она, увидев его силуэт в дверном проеме. Они с ним совсем не говорили за все это время. Отчасти ей было неловко и стыдно перед ним за то, что она теперь с Фредом. Что она скрывала некоторые детали их взаимоотношений с ним. Что так долго не могла определиться. Что давала ему надежду, когда не должна была. Она в глубине души боялась оставаться с ним наедине, ведь опасалась, что он начнет ее обвинять также, как Рон. Хотя и знала, что отношение Поттера к ней весьма трепетное. Он всегда ее так понимал и никогда не осуждал. Даже за тот случай с Пожирателями в Хогвартсе ни слова ей плохого не сказал.  — Ты расстроена, — сказал он не как вопрос, а как констатацию факта, прислонившись к косяку. Его зеленые глаза, ставшие за последний год такими взрослыми и уставшими, изучали ее лицо. — Нет, все в порядке, — автоматически отмахнулась она, снова поворачиваясь к морю. — Почему ты не с остальными? — Хотел поговорить. С тобой, — просто ответил Гарри, выходя на балкон и становясь рядом. Он тоже облокотился на перила, глядя в ту же темноту. — Думаю, это нужно. Для нас обоих. Ариэль замерла, сердце учащенно забилось. Потом, не глядя на него, она кивнула. Наступила тишина, нарушаемая только шумом прибоя и далеким смехом из дома. — Я... — Гарри начал, потом сделал паузу, подбирая слова. — Я хотел сказать, что я рад за тебя. Искренне.  Ариэль резко повернула голову, смотря на него с неподдельным изумлением. Она конечно надеялась, что Гарри не испытывает к ней ненависти или неприязни, но чтоб радоваться за ее отношения с Фредом… это неожиданно.  — Фред действительно хороший парень, — продолжал Гарри, и в его голосе не было ни капли фальши. — Он разглядел тебя настоящую. И я думаю, это важнее всего. По крайней мере, я так считаю. То есть… ты почти всю свою жизнь строила стены, не могла быть самой собой, и я знаю, что для тебя важно, чтобы кто-то видел тебя такой, какая ты есть. Под всей этой холодностью и сдержанностью. — Он повернулся к ней, и лунный свет выхватывал серьезное, сосредоточенное выражение его лица. Ариэль не могла вымолвить ни слова, слушая его, затаив дыхание. — Не думай, что я согласен со всем тем, что городит про тебя Рон, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала легкая усталость. — Да, мне было... больно. И обидно. Какое-то время. Но знаешь, о чем я в итоге подумал? — Он посмотрел ей прямо в глаза. — То, что было между нами... это не была любовь. Нет, мы нравились друг другу, это да. Но больше нас связывало другое. Мы узнавали в друг друге... родственную душу. Такую же израненную, одинокую, вынужденную быть сильной. Мы понимали друг друга без слов, потому что прошли через похожее. И эта связь... она важнее. Это про то, чтобы знать, что в мире есть человек, который поймет твою боль, как свою. Который будет рядом, когда нужно. И я не хочу терять это. Ты важна для меня. Как друг. Если ты, конечно, не против остаться друзьями.  Он закончил, и наступила тишина, но теперь она была не неловкой, а очищающей. Ариэль смотрела на него, и в ее глазах стояли слезы — но на этот раз не от обиды, а от облегчения и какой-то щемящей благодарности. Уголки ее губ задрожали, и наконец, на ее лице расцвела настоящая, немного печальная, но теплая улыбка. Медленно, почти нерешительно, она протянула руку и накрыла его ладонь, лежащую на перилах. Это был жест понимания, благодарности и согласия. — Спасибо тебе за это, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Ты не представляешь, как мне было важно это услышать. Я так боялась, что ты... ненавидишь меня... Я очень хочу остаться друзьями, Гарри. Ты прав. То, что связывает нас — оно особенное. И терять его было бы глупостью. Гарри улыбнулся в ответ — открытой, легкой улыбкой, которая на мгновение сбросила с его плеч груз пророчеств и войн. Он накрыл ее ладонь сверху, коротко и крепко сжал. — Пойдем внутрь? Уже прохладно. — Я еще немного подышу воздухом, — покачала головой Ариэль.  Гарри кивнул, понимающе. Он уже собирался уйти, но задержался на пороге. — И... насчет миссис Уизли. Она не плохая. Просто ей нужно время, чтобы принять тот факт, что ее дети растут и строят уже свою жизнь.  — Когда ты успел стать таким мудрым, Гарри Поттер? — спросила Ариэль, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучала легкая, почти игривая нота. Гарри тихо, низко рассмеялся, и в этом смехе был весь его нелегкий опыт.  — Жизнь научила, — просто сказал он.  На этих словах он оставил ее одну, чтобы Ари могла собраться с мыслями, прежде чем она вернется в дом, готовая к новой атаке.  Ари вернулась в дом как раз в тот момент, когда торжественно выносили торт, который Молли Уизли испекла для своих сыновей. Фред, моментально заметив Ари в дверном проеме, протянул к ней руку. Его взгляд, теплый и цепкий, словно говорил: «Иди сюда. Ты — часть этого. Часть моего праздника». Он притянул ее к себе, обняв за плечи, и Ари почувствовала, как ее напряженная спина на мгновение коснулась его груди. В этом жесте была не просто нежность, а утверждение: она здесь, с ним, в самый кульминационный момент, и он этого хочет. Братья задули свечи одновременно, загадав желание, а затем с привычным азартом ввязались в шуточный спор о том, чье дуновение было решающим и кто задул свечей больше. Смех снова зазвенел в воздухе. И в этот миг Ари подумала, что, возможно, всё еще можно исправить. Ее торт, простой и душевный, мог стать тихим, личным подарком между ними, контрапунктом этому громкому, общему празднику. Внутри у нее защебетала робкая надежда. — Подожди тут, — шепнула она Фреду на ухо и, выскользнув из-под его руки, направилась на кухню, чтобы принести свою коробку. На кухне царил привычный после готовки беспорядок. И прямо посреди стола, на который падал яркий луч послеполуденного солнца, стояла ее коробка. Крышка была сдвинута. Ари замедлила шаг, предчувствуя недоброе. Она подошла ближе, и сердце ее упало, а затем взметнулось жгучей волной бессильной ярости. Торт, над которым она билась не один час, был бесповоротно испорчен. Вся ее выдержка, весь холодный аристократизм, за который она так цеплялась, начали таять на глазах, так же быстро и необратимо, как бисквитный крем. Горло сдавило от рыданий, которые так хотели из нее наконе вырваться. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить другую — острую, унизительную, детскую обиду. — Ари? Фред появился в дверях, нахмурившись. Он выцепил ee сжавшуюся, неподвижную фигуру у стола. Его веселое выражение лица сменилось на мгновение тревогой, а затем — пониманием. Он быстро пересек комнату. Его рука тут же обвила ее плечи, притягивая к себе, пытаясь вобрать в себя ее дрожь. Он чувствовал, как она вся напряглась, как каменеет под его прикосновением. Он увидел, как задрожала ее нижняя губа, прежде чем она с силой вжала ее в зубы, и был глубоко потрясен силой ее внутреннего стержня. Она не рыдала, не кричала. Она просто стояла и смотрела на руины своих стараний, и в этой тишине была такая глубокая боль, что ему стало невыносимо жаль ее. Все ее усилия, ее гордость, ее желание сделать для него что-то настоящее — все было превращено в насмешку. В этот момент на кухню с легкой, деловитой походкой вошла Молли, неся пустую салатницу. — Ой, извини, дорогая! — воскликнула она, остановившись и хлопнув себя ладонью по лбу с преувеличенным смущением. Ее взгляд скользнул по коробке, и на ее лице на миг промелькнуло нечто, что было далеко от искреннего сожаления. — Я, наверное, доставала салат из холодильника и забыла убрать коробку обратно! Совсем из головы вылетело. Какая досада... Голос ее звучал сладко и фальшиво. Слишком сладко. Слишком громко. Фред почувствовал, как по его спине прокатилась волна бешенства — горячей, слепой и нестерпимой. Он не мог поверить. Не хотел верить. Но все сходилось. Случайно сбитый фокус на фото. «Забытый» на солнце торт. Это была не досадная оплошность. Это была целенаправленная, мелкая подлость. Она не просто досаждала Ари — она методично уничтожала все, что та приносила в этот дом, все знаки внимания к нему. Она портила ее подарок ему. В его день рождения. Его и Джорджа. И как можно было испортить то, что должно было порадовать ее сына?  Фреду не хотелось закатывать сцены с выяснением отношений прямо сейчас. Его родные впервые за долгое время собралась вся вместе, и вот так разрушать эту семейную атмосферу он не мог. Гнев кипел в нем, не находя выхода, и от этого становился еще более тошно. И тогда он нашел единственное, что мог сделать. Действие, которое перечеркнет все слова. Он резко шагнул к столу, взял вилку и, не глядя на мать, зачерпнул большой кусок растаявшего торта. Шоколадный бисквит, пропитанный кремом и соком ягод, выглядел уже не выглядел аппетитным, но он все равно с энтузиазмом отправил его в рот. Вкус был... странным. Слишком сладким от растаявшего крема, но ягоды давали приятную кислинку. Он прожевал, глядя прямо на Молли, и его взгляд был тяжелым и упрекающим, полным такого разочарования, от которого она невольно отвела глаза. — Божественно, — провозгласил он, прижимая Ари к себе. — Лучшее, что я когда-либо пробовал. Ягоды просто чудесные. Джордж, попробуй.  Джордж, почуяв неладное по тону брата, появился на кухне в два шага. Он мгновенно оценил обстановку: разрушенный торт, бледное лицо Ари, напряженную спину Фреда и виновато-невинное выражение матери. Ему не нужно было объяснений. Ему просто хотелось поддержать и Ари, которая так старалась, и брата, на чьи плечи выпала такая нелегкая доля — разрываться между той, кто родила, и той, которую любишь.  Не колеблясь ни секунды, он схватил другую вилку и зачерпнул небольшую порцию торта. — Вау, — с нарочитым энтузиазмом протянул он, смакуя. — Ари, это просто нечто! Настоящий шедевр!  Ари стояла, напряженно прижимая пальцы ко рту, не в силах вымолвить ни слова. Она прикрыла глаза, изо всех надеясь, что после такой дегустации они не слягут с отравлением.  — Рада... что вам понравилось, — наконец выдавила она, и голос ее прозвучал хрипло и неестественно ровно. Она развернулась и вернулась обратно в гостиную. Желание сбежать, трансгрессировать домой, уткнуться лицом в подушку и разреветься в полный голос было таким острым, физическим, что она едва могла дышать. Она поймала сочувствующие, полные понимания взгляды Гермионы и Флер, сидевших ближе всего к кухне. Их молчаливая солидарность была одновременно поддержкой и подтверждением: да, они все видели. И от этого унизительного осознания ей стало еще хуже.  Ари села за стол, вколотив в себя всю свою выучку. Спина — идеально прямая. Подбородок — слегка приподнят. Взгляд — расфокусированный, устремленный в пространство где-то над головами собеседников. Она изображала неприступную крепость, которую не взять ни грубостью, ни жалостью. Она не сломается. Не убежит. Не расплачется тут же, как капризный ребенок. Но внутренне она трещала по швам. Она никогда не думала, что битва за уважение и место рядом с любимым может быть такой изнурительной и грязной. Напряжение за столом теперь не просто витало в воздухе — оно стало осязаемым, как густой туман. Ари не участвовала в беседах, отвечая односложно. Она даже от Фреда, который сел рядом и снова попытался взять ее руку, отстранилась — легким, но недвусмысленным движением отодвинула локоть. Любое прикосновение сейчас могло стать той последней каплей, что сломает плотину. Разговор, словно по злой иронии, свернул на Хогвартс. — В Хогвартсе сейчас все иначе, — с мрачной прямотой рассказывала Джинни. — Кэрроу заставляют использовать Непростительные на провинившихся.  — Вот сволочи! — выплюнул Рон, сжимая кулак вокруг ножа. — Бьюсь об заклад, слизеринцы у них на хорошем счету и с удовольствием пользуются этой вседозволенностью, да? Ари даже не повернула головы. Эта примитивная, заезженная пластинка не заслуживала внимания. Рон видел мир только в черном и белом цвете.  — Ну... я бы так не сказала, — задумчиво протянула Джинни, покусывая губу. — Большинство из них только внешне выглядят довольными, а у самих палочка в руках трясется. Не все из них такие плохие, какими ты их считаешь, Рон, — закончила она, бросив быстрый, почти невольный взгляд на Асцеллу. — Ага, конечно, — фыркнул Рон. — Ты так говоришь только потому, что Забини не сдал тебя Кэрроу, когда поймал ночью в коридоре? Герой, блин. — Дело не только в Блейзе, — парировала Джинни, начиная злиться. — Теодор Нотт, например. Когда в начале года Кэрроу заставила его применить Империус к Невиллу, он не стал измываться. Не заставил делать его что-то мерзкое и низкое. Просто велел стоять смирно. И даже надерзил этой свинке-Кэрроу. Рон ехидно ухмыльнулся, почувствовав себя обладателем секретного знания. — Чтобы ты знала, умница, — с торжеством в голосе сказал он, — в тот день это был не Теодор Нотт. Это был Регулус Блэк под действием Оборотного. Так что вычеркивай своего «хорошего парня» из списка. Джинни удивленно приподняла бровь и снова посмотрела на Ари, но та оставалась непроницаемой. Разговор, однако, зацепил Молли. — Кстати, ваш... побег вызвал настоящий переполох в школе, — подметила Джинни, пытаясь сменить тему на что-то менее взрывоопасное. — Все в шоке, что из Хогвартса вообще можно сбежать, да еще в такое время. — Меня там не было, — отстраненно, будто сквозь стекло, проговорила Асцелла. — Моя мать притворялась мной, а отец — Теодором. — Вот как, — отозвалась Джинни с интересом. — Кстати, это так необычно, что твои родители вернулись из мира мертвых. В хорошем смысле, конечно.  Фред покачал головой, ловя взгляд сестры. «Не сейчас», — беззвучно говорили его глаза. Джинни поняла и прикусила язык, хотя ее распирало от вопросов о чудесном возвращении родителей Ари. Все-таки едва ли такое когда-либо встречалось в истории.  — Да уж, когда твой отец внезапно материализовался в нашем доме, мы чуть не поседели все разом от столь необычного явления, — с натянутой усмешкой встряла Молли. Ее голос прозвучал слишком громко, слишком нарочито-доброжелательно. — Как тут не поседеть, когда в твоем доме — Пожиратель смерти, — пробурчал Рон, не поднимая глаз от тарелки. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Ари повернула голову. Медленно, как тигрица, улавливающая первый шорох опасности. Вся ее апатия испарилась, сгорела в одно мгновение. — Ты сейчас серьезно? — ее голос прозвучал низко, почти сипло, заставив всех напрячься моментально.  Фред положил руку ей на предплечье, то ли пытаясь остановить, то ли успокоить. Однако она его не почувствовала. — Этот «Пожиратель», — продолжала она, и в каждом слоге звенела сталь,  — укрывал тебя и твоих друзей в своем доме. И если бы не моя семья, тебя бы прихлопнули еще в лесу егеря. Или же отдали бы тебя Пожирателям для пыток. Или сам Темный Лорд оставил бы тебя в живых на корм своей змее. Она — любительница мяса с кровью, — с злостью выпаливала Ари, теряя самоконтроль. Так происходило всегда, когда речь заходила о ее семье. Она превращалась в злую дракониху, защищающей свои яйца.  — Я вижу ты хорошо осведомлена обо всем этом, — подметил Рон. — Наверное, не раз наблюдала за невинными жертвами, которых пытала твоя полоумная тетка.  Ари как будто залепили мощную пощечину — звонкую и унизительную, — в который раз вешая на нее клеймо за чужие грехи.  — Почему ты называешь его «Темный Лорд»? — неожиданно, с искренним негодованием вклинилась Молли. Ее брови сошлись. — Разве его так не называют именно его подражатели?  Это было уже слишком. Слишком глупо. Слишно мелко на фоне всего сказанного. Капля, переполнившая чашу терпения, перегоревшего в горниле обид, унижений и беспомощной ярости. Ари медленно приоткрыла рот, словно не веря своим ушам. Потом она закрыла его. И снова открыла. Звук, который она издала, был не словом, а хриплым выдохом полного краха. Она была в растерянности от этого глупого замечания. Такого несущественного, учитывая, что она и ее семья помогали Ордену.  — Что... простите? — тихо выдавила она. Она нутром чувствовала — сейчас. Сейчас на нее свалят все. Все страхи, все потери, всю боль этой войны. И сделают ее козлом отпущения. — Ой, забудь, дорогая, — Молли махнула рукой, и на ее лице снова появилась эта слащавая, недобрая улыбка. — Я все понимаю. Учитывая, кто тебя растил все эти годы. И на чьей стороне были твои родители, дядя... в Первую Магическую войну. — Она сделала паузу, и взгляд ее стал отстраненным, болезненным. — Хотя, знаешь, я до сих пор не могу понять... что творилось в головах у тех подростков, что по своей воле шли за этим чудовищем. Какой туман должен застилать разум, какая жажда мнимой власти... Сколько невинных людей погибло тогда из-за этой дурной юношеской романтики... И сколько гибнет сейчас... — Она покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы — настоящие, от памяти о братьях, которых убили Пожиратели смерти.  Ари мгновенно вспыхнула. Как же ее бесила эта тупая привычка вешать ярлыки на людей из-за каких-то их поступков в прошлом. Фред видел эту перемену в Ари, когда ее отстраненность перешла в огненную решимость. Он не успел даже среагировать, когда Ари резко подскочила на ноги.  — Прости, Фред, я правда старалась, — шепнула она, прежде чем впиться прожигающим взглядом в миссис Уизли. — Знаете, что? Вы можете сколько угодно обижать меня, принижать, открыто выражать свою нелюбовь ко мне, но о моих родителях я никому не позволю говорить плохо. Никому из присутствующих здесь.  Она обвела взглядом стол, и этот взгляд заставил даже Рона съежиться. — Мне все равно, что было в Первую Магическую войну! — выкрикнула она, и в голосе ее звенели слезы, которые она больше не в силах была сдерживать. — Каждый может совершать ошибки, и судить людей по определенным поступкам, не принимая в расчет другие, просто нечестно. Мои родители сделали многое, чтобы эта война поскорее закончилась. Они, между прочим, вытащили ваших детей из плена и приютили у себя дома. И не надо тут приписывать мне все ужасные деяния, которые совершали какие-то мои дальние родственники, — она обратила взор на краснеющего Рона. — Ни Беллатрисы, ни Люциуса. Они — не я! То, что делали они, не значит, что мне это нравилось! Не значит, что я получала удовольствие, глядя на чьи-то страдания! Она остановилась, тяжело дыша. В комнате стояла гробовая тишина. На лицах застыли шок, смущение, у некоторых — растерянность. Ари увидела это. И вдруг вся ярость ушла, сменившись леденящим, тошнотворным стыдом за свою несдержанность, за этот публичный скандал, который она устроила в день рождения любимого.  Ее глаза, полные смятения и извинений, на секунду встретились с глазами Фреда. В них она прочла не осуждение, а боль и понимание. Но это уже не могло ее остановить. Она резко развернулась и быстрым, сбивающимся шагом бросилась к выходу. Она слышала, как Фред мгновенно подскочил и ринулся за ней, но Ари мчалась не оборачиваясь на него. Слезы застилали ее глаза, и она не хотела, чтобы он их видел. Она трансгрессировала раньше, чем Фред ее настигнул. Ощутив под ногами родную землю Корнуолла, Ари прикрыла рот рукой, пытаясь сдержать рыдания. Она все испортила. Окончательно и бесповоротно. Она показала себя с самой худшей стороны — вспыльчивой, грубой, неуравновешенной. И все из-за чего? Из-за невозможности промолчать, когда задевали ее семью. Этот инстинкт оказался сильнее ее, сильнее любви, сильнее разума. Ари влетела в родное гнездо, замечая тихо беседующих родителей в гостиной. Они сразу же заметили ее — бледную, с размазанной тушью, с глазами, опухшими от слез, с тем выражением полной катастрофы на лице, которое не спутаешь ни с чем. Ари не сказала ни слова. Она просто пересекла комнату и, как подкошенная, опустилась на диван рядом с матерью. Потом легла, уткнувшись лицом в ее колени, в складки мягкого платья. И тут уже плотина рухнула окончательно. Глухие, надрывные рыдания сотрясали ее тело. Здесь, в этих стенах, рядом с ними, она могла позволить себе быть слабой.Маленькой девочкой, которую обидели и которая прибежала за утешением к самым главным людям в своей жизни. Ви, застывшая на мгновение в шоке, встретилась взглядом с Регулусом. В его глазах читался тот же ужас и вопрос. Что могло так подкосить их сильную, гордую, непробиваемую Асси? Мягко, почти машинально, Ви опустила руку на голову дочери, начала гладить ее волосы, запуская пальцы в упрямые кудри, шепча бессвязные слова утешения: «Тихо, солнышко... все хорошо... мы здесь...» — Асси, солнце, что случилось? — наконец прошептала она, когда рыдания немного поутихли, сменившись глухими всхлипами. И Асцелла, не отрывая лица от материнских колен, начала говорить. Сбивчиво, прерываясь на новые слезы, задыхаясь. Она рассказывала про косые взгляды, про «слишком высокие запросы». Про фото, на котором она была лишь пятном. Про торт — ее торт! — оставленный на солнце, превращенный в бесформенную массу. Про то, как Фред и Джордж ели его, пытаясь спасти ситуацию. Рассказала, как она не сдержалась и вспыхнула, когда речь зашла о семье.  Ви слушала, и ее лицо становилось все бледнее, а глаза — все холоднее. Ее рука не переставала гладить дочь по волосам, по плечу, но в этом движении теперь была не только нежность, но и сдерживаемая ярость. Ей было мучительно больно слушать, как ломали ее ребенка. Как методично, жестоко и по-мещански подло унижали. Регулус же не издал ни звука. Он сидел в своем кресле, откинувшись на спинку, и его поза была обманчиво спокойной. Только белые костяшки пальцев, впившихся в подлокотники, и резкая складка у рта выдавали бурю внутри. Асцелла была... совершенством. Воспитанная, умная, красивая, сильная духом. Любая, любая семья в здравом уме должна была бы считать за честь принять ее. А эта женщина... эта мать не просто не оценила — она осмелилась топтать, пачкать, унижать то, что было для него самым драгоценным. Слезы Ви когда-то разрывали ему душу. Но слезы дочери... Это было что-то иное. Что-то, что вызывало в нем первобытное, темное, требующее немедленного возмездия. Было невыносимо видеть ее такой сломленной и разбитой, так еще обвиняющей саму себя в несдержанности. Да они там все должны радоваться, что Асси не унаследовала взрывного нрава Ви, иначе бы разнесла бы их лачугу, устроив фейерверк из щепок.  Регулус встал и пересел на край дивана, рядом с Асцеллой. Он положил тяжелую, теплую ладонь ей на спину, чувствуя под тканью, как хрупкие лопатки вздрагивают от каждого всхлипа. Ви смотрела с беспомощностью на мужа, и Регулус чувствовал себя еще хуже от того, что ничего не мог сделать. Едва ли Асцелла оценит, если он сейчас отправится в Ракушку и наглядно покажет, что бывает если задеть Блэка, тем более если речь шла о его дочери.  — Асцелла, — мягко произнес он, поглаживая ее по спине. — Посмотри на меня. Она лишь глубже уткнулась в колени матери. — Асцелла, — повторил он, и в тоне появилась отцовская, не терпящая возражений твердость.  Она медленно, с трудом подняла голову. И он встретился с глазами, точь-в-точь своими, но сейчас наполненными такой бездонной, детской болью и растерянностью, что у него сердце оборвалось и упало куда-то в бездну. Ему стало физически плохо от этого взгляда.  — Ты, — произнес он, отчеканивая каждое слово, — воспитанная, умная и прекрасная девушка. Любая семья должна быть счастлива принять тебя. Ее вульгарное невежество и предрассудки — ее проблема, а не твоя. Фред... — он произнес это имя с трудом, — он пытался. Он защищал тебя. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы сию секунду не оказаться на пороге их дома. — Но она его мама, — прошептала Асси, и в этом шепоте было такое чувство вины. — Я на нее накричала. Я знаю, что мне нужно было быть сдержаннее, но когда она заговорила о вас… — она задохнулась от собственных слов. — Это стало последней каплей. Все накопилось... и я взорвалась. Я потеряла самообладание. И я боюсь, что Фред теперь разочаруется во мне.  — О, Асси, — Регулус сморщился, и в его глазах промелькнула нежность, смешанная с грустью. — Если чувства Фреда к тебе настоящие, то твоя вспышка гнева, твоя готовность вступиться за семью, только подтвердят для него, какая ты сильная. Он сам видел, как тебя провоцировали. Ты не должна извиняться за то, что защищала своих. — Он слабо улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка получилась. —  Ты же Блэк, защищать своих у тебя в крови. И я уверен, что Фред это понимает. Более того, я уверен, что он объяснит своей матери, что подобное поведение в отношении тебя недопустимо. Он выбрал тебя, Асси. И он должен отстаивать этот выбор. Асси ничего не ответила. Она просто кивнула, устало опустив голову обратно на колени к Ви. Слез больше не было. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и пустота после эмоционального взрыва. Но в этой тишине гостиной, под ласковыми прикосновениями матери и под твердой, защищающей рукой отца на спине, она чувствовала что-то незыблемое. Ощущала ту самую семью, ради которой стоило сражаться. Ту самую крепость, в стенах которой можно было отдышаться, зализать раны и снова найти в себе силы — потому что ты не один. Это чувство, которого ей так не хватало всю жизнь, теперь было здесь, с ней. И оно было самым мощным лекарством от любой боли. 

***

После того как Ари растворилась в хлопке трансгрессии, Фред еще долгих пять минут стоял недвижимо, впиваясь взглядом в пустоту, где только что маячила ее хрупкая фигурка. Он не хотел возвращаться в дом, так как знал, что он не будет сдерживаться в словах. Жгучая, густая ярость пульсировала в его висках. Каждый мускул был напряжён, будто готовясь к бою. В конце концов, он медленно, почти нехотя, направился к дому. Каждый шаг по скрипучим ступенькам давался с трудом, будто он шёл против сильного течения. В гостиной царила та же гнетущая, звенящая тишина, что и перед уходом Ари. Она висела в воздухе тяжёлым, непрозрачным пологом. Артур сидел в кресле, сгорбившись, с выражением глубокой усталости на лице. Джинни смотрела в колени, щеки ее горели от стыда. Рон сидел, насупившись, избегая встречи с чьим-либо взглядом. А в центре всего этого стояла Молли, прямая и несгибаемая, с руками, крепко сцепленными перед собой, но Фред видел, как мелко дрожали её пальцы.  Он вошёл, позволив двери с грохотом захлопнуться за его спиной. Звук эхом прокатился по залу, заставив всех вздрогнуть. Фред медленно сложил руки на груди, ощущая, как под ладонями бешено колотится его собственное сердце. Его взгляд, тяжёлый и острый, как отточенный клинок, медленно обвёл комнату, скользнул по потупившемуся Рону и наконец вонзился в мать.  — Ну и зачем? — спросил он. Голос его звучал обманчиво ровно, тихо, но в этой тишине каждое слово падало со звоном разбитого стекла. Он спрашивал не о конкретных уколах, не об испорченном торте или ядовитых словах. Он спрашивал о самом корне, о причине этого чудовищного спектакля. Для чего? Чем Ари так не угодила его матери? — Она тебе не пара, Фред, — выдохнула Молли, наконец произнеся вслух то, что крутилось в ее голове весь вечер. — Это мне решать, — отрезал Фред, и в его голосе впервые появилась сталь. — Ты не имела права так себя с ней вести.  — О, Фред... — миссис Уизли сокрушённо покачала головой, и в её глазах вспыхнул знакомый, властный огонёк материнской тревоги, переходящей в деспотизм. — Зачем тебе эта... эта девочка? Она же еще ребенок. Сколько ей? Семнадцать? Тебе скоро семью свою строить, а она еще школу не окончила, — Молли начала, казалось, с самого абсурдного и банального. — А ее семья? Ее отец был в рядах Пожирателей. И пусть сейчас он, вроде как, встал на светлую сторону, но это не отменяет того, что в прошлом он был прямым участником ужаснейших расправ над невинными людьми. А ее мать? По словам некоторых… — она бросила взгляд на Рона, ища подтверждения, — она не всегда бывает в себе. Она хладнокровно убила мужчину прямо на глазах у твоего брата! Ее родители — самые закоренелые снобы, что не изменит никакая война. Это у них с рождения. Ты думаешь они когда-нибудь примут тебя? Хочешь, чтобы ее отец всю жизнь смотрел на тебя, как на недостойного, если ты вдруг решишь жениться на ней?  Фред стоял, ощущая, как тишина в гостиной сгущается, становится вязкой и тяжёлой, словно густой сироп. Слова матери падали в эту тишину не камнями — булыжниками, каждый оставляя глубокую, кровавую вмятину в его душе. Где-то сбоку Артур встал, его обычно доброе лицо было строгим. — Молли, достаточно. Ты действительно была слишком жестока с девочкой, — сказал он твердо, но его голос, обычно такой весомый, сейчас казался тонким и хрупким, разбивающимся о каменную стену её убеждённости и бушующей ярости самого Фреда. Фред не обращал внимания на отца, впиваясь холодным взглядом в мать. — Ты говоришь о её родителях, — начал он, медленно, с чудовищным усилием выталкивая слова. — О том, какие они плохие, высокомерные, как меня не примут. А что делаешь ты, мама? Отец Ари, каким бы он ни был, меня не унижает. Не отпускает язвительных шуток за общим столом. Не лезет в отношения своей взрослой дочери. А ты? — он сделал шаг вперед, и все невольно отпрянули, будто от разъярённого зверя. — Ты устроила сегодня не проверку. Не строгий приём. Ты устроила показательную казнь. Поэтапно. Целенаправленно. Хладнокровно. Ты взяла самую добрую, самую уязвимую её часть — её чувства ко мне — и растоптала их у всех на глазах. Ты довела её до слёз. До истерики! Ты добилась своего? Довольна? Джордж, сидевший до этого мрачный и молчаливый, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его поддержка была беззвучной, но абсолютной — он был всецело за Фреда. — Она не пара, говоришь? — Фред горько усмехнулся, и в этом звуке не было ни капли веселья. — А кто по-твоему «пара», мама? Кто, по-твоему, достоин твоего сына? Та, что будет смотреть на меня снизу вверх? Та, что будет трепетать перед твоим авторитетом и молча глотать любые унижения, лишь бы угодить? Такую ты хотела бы видеть рядом со мной? Удобную, послушную, безропотную? — Я хочу видеть рядом с тобой того, кто будет любить тебя по-настоящему! — выкрикнула Молли, и слезы, наконец, брызнули из её глаз слёзы ярости, обиды и слепой, всепоглощающей материнской «заботы». — А эта девочка... Фред, она вся в своих замках, в своих титулах, в этой своей ледяной королевской спеси! Она смотрит на нас всех сверху вниз! Как на что-то чужеродное!  — Она так не смотрит! — рявкнул Фред. — Это ты смотришь на неё свысока! Ты видишь только фамилию, только прошлое, только кольца на её пальцах! — он скривился при воспоминании о том, как его мать пыталась уколоть Ари за ее украшения. — Ты даже не попыталась увидеть её! А она... — его голос дрогнул, и он с силой выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Она испекла мне торт. Сама. Впервые в жизни. Она,которая, по-твоему, только и умеет, что смотреть свысока, простояла полдня на кухне, пачкала руки в муке, переживала, что у неё не получается. Потому что хотела сделать для меня что-то настоящее. От себя. А ты что сделала? Специально испортила ее подарок, сделанный для меня. Это было так подло и низко с твоей стороны… — он осуждающе покачал головой.  — Это... это была случайность! Я просто забыла... — попыталась выкрикнуть Молли, но в её голосе уже не было прежней уверенности, только визгливая защита. — Мам, — тихо, но с невероятной силой сказал Джордж, поднимаясь. — Хоть в этом не лги. Ни себе, ни нам. Каждым взглядом, каждым молчаливым движением ты давала ей понять, что она здесь чужая. Что она нежеланна. И теперь ты хочешь, чтобы мы поверили, что торт — случайность? Что ты думаешь, расскажет она своим родителям о сегодняшнем вечере? О том, как её встретила семья её парня? — Он покачал головой. — Ты боишься, что её отец сочтет Фреда недостойным? Так ты сама и делаешь всё, чтобы так и было! Ты своими руками роешь пропасть между ними. Или... — он прищурился, и в его глазах мелькнуло леденящее понимание, — это и есть твой план? Испортить всё, пока они не разорвали сами? Джордж, всегда более сдержанный и дипломатичный из близнецов, говорил с непривычной жёсткостью. Он видел, как светился Фред эти последние месяцы. Как по-другому он стал улыбаться — не той бесшабашной и озорной улыбкой, а тихой, настоящей, идущей из самой глубины. И этот свет теперь гасила их же мать. — А ты? — Фред резко повернулся к Рону. Его взгляд был полон презрения и горького разочарования. — Сколько можно? Сколько можно ее намеренно задевать? Обвинять в том, к чему она не причастна?  — Может, в чем-то я и перегибаю палку, — пробурчал Рон, краснея, но не сдаваясь. — Но это не отменяет того факта, что она тебе не подходит. Она та еще актриса. Всю жизнь притворялась другим человеком. Играла роль. И как ты можешь ей доверять, когда она так всех провела, скрывая свою личность? И пусть это было в целях ее безопасности, но это все равно была игра. Я уж молчу, что сначала она пользовалась в своих целях одним, — он незаметно кинул быстрый взгляд на Гарри, — теперь другим. Да она же просто шлю… Слово так и не было произнесено. Фред яростно вскинул палочку посылая в брата Силенцио. В комнате воцарилась шоковая тишина. Даже Молли замерла с открытым ртом. Гарри и Гермиона вскочили. Артур сурово сдвинул брови. Никогда, никогда в этой семье не доходило до магии в гневе. — Замолчи, — прошипел Фред, и в его низком голосе было нечто первобытное, животное. — Никогда. Слышишь? Никогда больше не произноси в её адрес ничего подобного. Ари — мой выбор. И это решение не обсуждается. Вы либо принимаете его и относитесь к ней с уважением, которого она заслуживает, либо... — он медленно обвёл взглядом комнату, и в его глазах они увидели не угрозу, а холодную, окончательную решимость, — видеться мы будем очень редко. Я не позволю никому — никому! — ранить её снова. Ни словом, ни взглядом. Ари — прекрасный человек, и она не заслуживает к себе такого пренебрежительного отношения.  Фред развернулся и вышел из дома. Ему нужно было проветрить голову. Джордж без слов последовал за братом, чувствуя, что тому нужна поддержка. Фред дошёл до большого валуна и сел, сгорбившись, уткнув лицо в ладони. Он думал об Ари. О том как она. — Не переживай так, — тихо сказал Джордж, опускаясь рядом. Он положил руку на сведённое напряжением плечо брата. — С Ари все будет хорошо. Она сильная. Ты видел как она держалась сегодня? Я поражен ее выдержке.  — Думаю, она сейчас плачет, — глухо проговорил Фред, испытывая жгучее чувство вины за то, что именно его семья является причиной ее слез и что он это не предотвратил.  — Не хочешь отправиться к ней?  — Нет, — помотал он категорично головой. — Ее отец вряд ли пустит меня на порог. Он очень щепетилен, когда дело касается Ари. Лучше завтра, когда эмоции чуть стихнут.  Джордж молча кивнул, а затем, после паузы, легонько толкнул его плечом своим. — Ари — классная, — с искренней улыбкой проговорил Джордж. — И торт, между прочим, даже подтаявший, был чертовски вкусным. Шоколадный, с вишней. Чувствовалось, что делала с душой. И даже солнце его не победило. Только внешний вид подпортило. Уголок губ Фреда дрогнул, тронутый попыткой брата вернуть его к чему-то светлому. Он посмотрел на близнеца, на это лицо, зеркальное его собственному, и в груди что-то болезненно сжалось и одновременно отпустило. Было приятно иметь близнеца, который всегда разделяет с тобой все хорошее и плохое, когда он всегда на твоей стороне, уважает твой выбор и поддерживает. Это делало его сильнее. 

***

День в Корнуолле начался с хмурого утреннего света, едва пробивавшегося сквозь плотные бархатные шторы. Ви тихо приоткрыла дверь в комнату дочери, и сердце ее сжалось от знакомой, острой боли. — Асси, — тихо позвала ее Ви, присаживаясь на край кровати. — Ты не можешь весь день проваляться в постели.  — Могу, — сонно проговорила Асцелла, натягивая одеяло чуть ли не на голову. Она знала, что ведет себя как капризный ребенок, но ей так не хотелось выходить из комнаты.  Асси всю ночь провела за тем, что либо плакала, либо смотрела пустым взглядом в потолок. Она была расстроена из-за сложившейся ситуацией и из-за, что Фред с ней так и не связался. Вдруг он злился на нее?  — Асси, — голос Ви прозвучал тверже, приобретая тот материнский стальной оттенок, который не терпел возражений. Она потянула одеяло. — Прекрати так убиваться.  — Я думаю, Фред меня бросил, — вырвалось у Асси сдавленно. Она высунула из-под одеяла заплаканное лицо, и Ви едва сдержала вздох. — Я дала ему сквозное зеркало, чтобы мы могли общаться на расстоянии. Он так со мной и не связался. Видимо, он разочарован после вчерашнего.  — Не говори глупостей, — цокнула Ви. — Фред бы не бросил тебя вот так без объяснений. Ты слишком себя извела своими собственными мыслями. Так нельзя!  Несколько попыток вытащить дочь из постели разбились о немое сопротивление. Ви, наконец, сдалась, тяжело вздохнув и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь.  А внизу, в гостиной, залитой холодным полуденным светом, у окна замер Регулус. Его внимательный, острый взгляд уловил движение за границей защитных чар. Одинокая, знакомая рыжеволосая фигура металась по периметру, как маятник, не решаясь ступить на территорию. Руки были засунуты в карманы, плечи напряжены. Не говоря ни слова, Регулус вышел из дома. Его шаги по мокрой от росы траве были беззвучны. Он остановился в двух шагах от невидимой черты. — Хоть за границу зайди, — его голос, ровный и сухой, разрезал тишину. — Дом безопасен. Округа — нет. Фред вздрогнул от неожиданности. Он резко обернулся, и в его широко распахнутых глазах Регулус прочел целую палитру — вину, растерянность, усталость. Молча, виновато кивнув, Уизли переступил черту. Он выглядел потерянным, помятым, будто и сам не спал всю ночь. Регулус развернулся и пошел обратно к дому, не оборачиваясь, но всем своим видом давая понять, что Фред может следовать за ним. Тот послушно зашагал следом, съедаемый тревогой. — Она... она плакала? — выдохнул Фред, едва поспевая за уверенным шагом Блэка. — Нет, — отчеканил Регулус. — Она рыдала.  Вот так одним словом он выбил всю почву из-под ног Фреда, просто морально его убив.  — И Вы... Вы ничего не скажете мне? — пробормотал он, чувствуя, как жаждет, чтобы этот холодный, сдержанный мужчина обрушил на него свой гнев. Это было бы справедливо. Это было бы проще, чем вот эта тихая, убийственная констатация факта. Регулус остановился и медленно повернулся. Его серебристо-серые глаза, так похожие на глаза его дочери, изучали Фреда без злобы, но с безжалостной проницательностью. — Зачем? — он слегка пожал плечами. — Если я начну отыгрываться на тебе за слезы моей дочери, то уподоблюсь твоей матери. Асцеллу обидел не ты, поэтому и не на тебе срывать злость. — Он сделал едва уловимую паузу, и в ней повисла вся тяжесть отцовской боли. — Как бы в глубине души мне этого ни хотелось. Когда они зашли в дом, по лестнице спускалась обеспокоенная Ви. Увидев Фреда, она замерла на секунду, а затем лицо ее озарилось облегченной, почти радостной улыбкой. — О, Фред! Какая удача! — воскликнула она, хватая его за руку, будто боясь, что он исчезнет. — Может, хотя бы ты сможешь вытащить Асуеллу из апатичного состояния.  — Она что все еще в постели? — нахмурился Регулус, метнув взгляд на часы и замечая, что уже почти обед.  — Она очень расстроена и не хочет выходить из комнаты, — поджала губы Ви, а потом снова повернулась к Фреду, и в ее взгляде промелькнул легкий упрек. — И почему ты с ней никак не связался? Она уже надумала, что ты ее бросил!  Фред вскинул брови, пораженный. Его собственная тревога, его попытки дать ей время, чтобы все улеглось — все это в одно мгновение превратилось в огромную, непростительную ошибку. — К ней можно? — спросил он, и в его голосе звучала мольба. — В комнату? — Регулус произнес это медленно, растягивая слова. Его взгляд стал ледяным, непроницаемым и предостерегающим. В воздухе снова повисло напряжение. Но Ви, чья материнская интуиция кричала, что только этот парень сможет вытащить ее девочку из трясины отчаяния, мягко, но решительно взяла мужа под локоть. — Конечно, можно, — сказала она твердо, глядя прямо в глаза Фреду. — Иди. Фред перевел взгляд на Регулуса, ища хоть какого-то знака, разрешения или хотя бы молчаливого согласия. И увидел не гнев, а усталую, горькую покорность. Отец отступал, доверяя — или вынужденно позволяя. Фред кивнул и, стараясь не бежать, поднялся по лестнице. Он остановился у знакомой двери, за которой царила тишина. Постучал. Сначала тихо, потом чуть громче. — Мам, я же просила! — донесся раздраженный, сдавленный голос. — Оставьте меня, пожалуйста. Я не хочу ни завтракать, ни разговаривать! Фред сжал ручку, набрал воздуха полную грудь и вошел. Он подошел аккуратно к кровати, когда Ари скинула одеяло и посмотрела на нежеланного гостя. Ее глаза расширились от удивления, а затем сменились растерянностью. Ари моментально подумала о том, как она, наверное, ужасно выглядит. С красными глазами и спутанными волосами.  — Фред? — вымолвила она еле слышно.  Он присел на край кровати, глядя на нее с щемящей нежностью. Он видел все: каждую слезинку, которую она смахнула за ночь, каждую вмятину на подушке, оставшуюся от бессонницы. — Ари, насчет вчерашнего… — начал Фред, но Ари его перебила.  — Прости меня, пожалуйста, — выпалила резко она, обнимая свои коленки в защитном жесте. — Это твоя мама. Я не должна была так с ней разговаривать. Как бы она ко мне не относилась, она твоя мать и я должна ее уважать. И прости, что своим взрывом испортила тебе праздник…  Слезы, крупные и жгучие, покатились по ее бледным щекам беззвучно. Она даже не пыталась их смахнуть. Фред замер. В его груди что-то перевернулось, сжалось в тугой, болезненный узел. Она — оскорбленная, униженная, доведенная до предела — просила у него прощения. В то время как истинный виновник даже не думал раскаиваться. И в этот момент он почувствовал не просто любовь. Он почувствовал благоговейный трепет. Она была хрупким, прекрасным созданием с сердцем, слишком большим для этого жестокого мира. Он осторожно, но твердо потянул ее за колени к себе, заставив разжаться. Его пальцы мягко коснулись ее подбородка, приподняли опущенное лицо. Заставили встретиться взглядом.  — Ари, — его голос прозвучал тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что дрожь в ее плечах начала понемногу стихать. — Ты не виновата. Ни в чем. Слышишь? Ни в чем. — Большим пальцем он аккуратно стер мокрую дорожку на ее щеке. — Это она накинулась на тебя. Неудивительно, что в конце концов ты не выдержала. Никто не выдержал бы. Это моя вина, что я не уберег тебя от ее нападок.  — Почему? — прошептала она, и в этом шепоте была вся детская, незаживающая обида. — Почему я ей не нравлюсь? Ее слова пронзили его насквозь. Фред закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями, подбирая слова, которые не ранили бы еще больше. — Просто… у нее свое видение жизни. Она думает, что лучше знает, кто и кому подходит. Она еще не узнала тебя так, как узнал я. Когда она увидит тебя такой, какой вижу я, то оттает. Это просто ее защитная реакция. Не принимай близко к сердцу все то, что она сделала и сказала. — А если она не оттает? — спросила Ари, и в ее глазах замер страх самого худшего. Вечной войны, тихого презрения за спиной, отравленных семейных ужинов и медленного, неумолимого давления на Фреда. — Если она никогда меня не примет? — Тогда это ее проблемы, — отрезал он. — Я не стану мириться с ее предвзятым к тебе отношением. Если она не пересмотрит свои взгляды, то… будет видеть меня только по особым праздникам.  — Фред, нет! — она вскинула на него взгляд, полный ужаса. Ее пальцы вцепились в рукав его кофты. — Она твоя мама! Она любит тебя и желает только добра. Ты не можешь вот так с ней поступить! Поставить ее перед таким выбором. Конечно, тогда она станет вести себя со мной лучше, а втайне будет ненавидеть, потому что будет вынуждена терпеть меня, только потому что не хочет терять сына.  — Ари, — произнес он строго, почти сурово. Его руки сомкнулись на ее плечах. — Ты сейчас сама себя принижаешь. Принижаешь свою значимость для меня. Я люблю тебя. Ты — мой выбор. И моя семья должна его уважать, несмотря ни на что.  Зрачки Ари расширились от его признания. Она забыла, даже о чем хотела сказать. Он не дал ей опомниться, не дал застрять в паузе неловкости или нового потока возражений. Он наклонился и коснулся ее губ своими, закрепляя свое признание действием.  Ари вздрогнула, потом ее пальцы судорожно вцепились в складки его кофты, притягивая ближе. Она отвечала ему с отчаянной нежностью, пытаясь передать то, что пока не была готова произнести вслух.  Когда они оторвались, дыхание их сплелось в прерывистый, общий ритм. Фред заметил, как от их движений рукав ее пижамной рубашки съехал, обнажив хрупкую ключицу и участок кожи, мерцающий в полумраке, как перламутр. Не в силах удержаться, он приник губами к этому теплому, нежному месту. Его поцелуи, легкие, как прикосновение мотылька, поползли вдоль ключицы к основанию шеи, ощущая под собой частый, суматошный пульс. Ари закинула голову назад с тихим прерывистым вздохом, растворяясь в этом потоке нежности. Он вернулся к ее губам, и теперь поцелуй стал глубже, увереннее, с легким привкусом соли от ее слез. — И пообещай, — прошептал он, касаясь ее губ своими, дыша с ней одним воздухом, — что больше не будешь плакать из-за нее. То, что произошло вчера, никогда больше не повторится. Я защищу тебя от всего. Даже от моей семьи.  Она медленно, очень медленно кивнула, и в этом кивке была не покорность, а доверие. Хрупкое, новое, но настоящее. — А теперь… может, все-таки выберешься из постели? Твои родители за тебя переживают, — как бы невзначай напомнил Фред о том, что они в ее доме и там внизу ждут ее родители. И ее отец явно сходит с ума из-за того, что его дочь и ее парень так долго находятся вдвоем в закрытом помещении.  Она слабо улыбнулась, смущенно заправляя прядь волос за ухо.  — Честно говоря, я удивлена, что он вообще тебя сюда пустил, — проговорила она, и голос ее уже не был хриплым шепотом. — Особенно вспоминая тот... эпизод у камина.  Фред рассмеялся — тихо, с облегчением. Этот звук наполнил комнату теплом, развеял остатки тягостной атмосферы. — Ну… твоя мама умеет убеждать, — в ответ улыбнулся Фред краешком губ.