Глава 9. Перед бурей

Гроза надвигалась с запада. Она ещё не обрушилась на Сан-Мигель, но небо уже стягивало тяжёлыми, выцветшими от пыли облаками. Гром ворочался в вышине, будто предупреждение: что-то идёт. Что-то старое. Что-то тяжёлое. Воздух стал плотным, как влажная ткань. Над крышами загудела волна, вдалеке трепетали зарницы. Монтоя вернулся из паркинга с небольшой поясной сумкой в руках. Молча бросил ее на стол с глухим стуком. Джек кивнул, не поблагодарив, обхватил рукоять ладонью, будто проверял, не дрожит ли пальцы, а затем подцепил себе на ремень, все еще надеясь, что орудие ему не понадобится. — Падре, — сказал спокойно, почти вежливо. — Пойдём-ка со мной. Босс вышел в коридор, не оборачиваясь, не проверяя, следует ли тот за ним. Он зашел в ванную, дождался Адама и защелкнул дверной замок изнутри. Адам держался прямо, но был в легкой растерянности, его выдавало напряжённое лицо. В глазах не было страха, но было ожидание. Он знал, зачем его сюда позвали. Джек опёрся на раковину и добродушно усмехнулся.  — Ну что, святой отец. — Он начал почти дружелюбно. — Пора поговорить по душам: без рясы, без протоколов. Только ты, я… и вся та хрень, что у меня копится в голове последние пару дней. Джек начал загибать пальцы: — Мою команду вырезали. Восточная группа — в мясо. Малышка в номере с контактами, которые не проходят ни по одному из ваших священных манускриптов. И ты… ты всё знаешь, но блеешь, как овца. Он выпрямился, вперился взглядом — холодным, жестким, прицельным. — Последний шанс: говори или я начну задавать вопросы по-своему. У меня, поверь, терпения — как у акулы на голодной диете. И никого поблизости, чтобы меня остановить. Адам сглотнул, но остался на месте. Его голос был ровным, но чуть натянутым: — Вы этого не сделаете. Вы — праведный человек. Может, не святой, но не палач. И вы прекрасно знаете: я подчиняюсь приказам сверху. Всё, что я знаю — не для вас. Это — ради защиты Церкви. Джек медленно, очень медленно усмехнулся. Но в этой усмешке не было ни грамма юмора — только хищное раздражение. — Праведный?.. — он качнул головой. — Ты меня с кем-то путаешь, падре. Очень сильно. Он подошёл к умывальнику, схватил полотенце, свернул его в плотный жгут и спокойно, даже подчеркнуто вежливо сказал: — Открой рот. Адам отшатнулся, лицо побелело, но подчинился. Губы дрожали, глаза метались. Джек впихнул полотенце глубоко, почти с раздражением. Потом не спеша отстегнул клапан на поясной сумке и достал кинжал. Металл блеснул тусклым светом. — Руку, — приказал он без эмоций. Адам не шелохнулся. Джек схватил его за запястье точной железной хваткой и чисто, без суеты полоснул вдоль ладони. Кровь хлынула алой дорожкой, стекла на кафель. Адам захрипел в полотенце, дернулся, инстинктивно согнулся от боли. Джек навис, сжал его плечо. — Слушай, ублюдок. — Голос низкий, глухой, он говорил резко, точно, без надрыва. — Мой старик тоже считал себя умным. Укус скрывал, ни слова не сказал никому. На пятый день он порвал мою мать на части. На шестой — пришёл за мной, и я сам воткнул ему осиновый кол. Ты думаешь, у меня дрогнет рука перед каким-то сраным архивариусом? Он поднял кинжал, развернул, поднял повыше: — Продолжим исповедь, хочешь? Адам затряс головой, резко выдернул полотенце, сжимаясь от паники. Кровь капала на плитку, стекала по манжете, заливала ремешок часов. — Что? — Джек наклонился ближе. — Ты готов? И Адам сломался. Он хрипло, не в силах смотреть в глаза, проговорил: — Валек… он ищет артефакт. Древний. Крест Берзье. Он говорил, а Джек молча бинтовал ему руку. Быстро, точно, как всегда. Без жалости, но не грубо. — После поимки, — Адам продолжал, с трудом проглатывая слова, — его признали одержимым. Церковь. Отправили в Берзье — захолустный город во Франции. Там провели экзорцизм. Старый, запрещённый. Он длился долго, то ли дни, то ли недели... Всё пошло не по плану. Он поднял глаза — полные вины. Джек не отреагировал, только сильнее затянул бинт. — Обряд должен был изгнать демона, но вместо этого… он выжил. Без сердца. Без души. Но выжил. — То есть, — пробормотал Джек, — они создали его. Адам кивнул. Коротко, как приговор. — Да, первого. Вампира. В соседней комнате, по ту сторону стены, Катрина резко, неестественно села, как будто её дёрнули вверх за невидимую нитку. На ней по-прежнему была верёвка, но она не придала ей особого значения. — Я вижу пустыню... Деревянные ворота… — проговорила она глухо. — Он очень близко. Монтоя замер — на полпути между решением и долгом. Медленно, почти бесшумно, он подошёл к кровати и присел на край, не прикасаясь, будто боялся спугнуть нечто, что только-только вернулось из мрака. Он не знал, что именно проснулось в ней, но был готов поймать её, если она сорвётся. Она не срывалась. Наоборот — будто напитывалась чем-то невидимым. Мышцы дрожали, но уже не от слабости. Глаза затуманенные, но в глубине — новая, тёмная устойчивость. Катрина крепла, с каждой секундой — всё больше, всё увереннее. Тут же он поймал на себе взгляд Дженни и замер. Монтоя не мог бы объяснить, откуда взялось чувство, что он сейчас на мушке у ребёнка, но оно было. В в ее глазах не просто настороженность — слежка, не просто интерес — контроль. За тонкой гипсовой стеной — полушёпот. Адам говорил быстро, сбивчиво, срываясь на вдохе, будто боялся, что времени не хватит выговорить всё до конца. Слова катились, как ком под гору: необратимо, с нарастающей скоростью. Он изливал душу, не исповедовался — сдавался. И с каждым новым признанием становился легче и опаснее одновременно: — После ритуала тело Валека умерло. Но душа — осталась. То, что получилось было не одержимостью. Это было хуже. Он не просто жил. Он стал чем-то… другим. — Дальше, — нетерпеливо подгонял Джек. — Чёрный Крест — тот самый, о котором вы слышали в детстве, участвовал в обряде. Он был ключом. После провала его перевезли в Рим, потом — в Новый Свет. Его прятали даже от самого Ватикана. Совсем недавно кардинал Альба получил известие: последним, кто знал, где спрятан крест, был погибший в Сан-Мигеле отец Молина. Адам судорожно глотнул воздух. — Мы прибыли сюда за крестом, чтобы уничтожить его. Это все, что мне известно. Джек молча наложил последнюю петлю, затянул туго, но аккуратно, и на секунду задержал ладонь на руке Адама. Затем медленно выдохнул, сбросив с плеч напряжение. Голос его прозвучал хрипло, но уже без прежней ярости: — Не ожидал, падре. Держался крепко. — Он похлопал его по плечу, коротко, по-мужски. — Молодец. Добро пожаловать в команду. Адам кивнул — почти незаметно, будто боялся, что этот жест изменит что-то внутри. Он закрыл глаза и, сжав губы, еле слышно прошептал: — Господи… прости меня. Босс не ответил, он уже открыл дверь, шагнул в комнату и захлопнул её за собой. Мгновенно, как удар в грудь, его накрыл голос Катрины: — Это крест. Он нашёл его! Слова прозвучали, как ток: не громко, но пронзительно. Его лицо мгновенно стало другим. Всё: раздражение, усталость, даже прошлое облегчение исчезло. Остался только расчёт. Холодный, спокойный, собранный до предела. — Поехали, — сказал он как приговор. — Поджарим ублюдка. Сборы проходили быстро. Дождь лил стеной, серым шумом заполняя всё вокруг. Мелкая гравийная площадка перед мотелем блестела лужами, но охотники не обращали на это внимания. Инвентарь перекладывали молча точными, выученными движениями, без суеты: патроны в подсумки, фонари в крепления, фляги по местам. Монтоя проверил зажигание, Адам в полутени скользнул к фургону, будто ища, где бы быть полезным. Всё это было похоже не на спешку, а на ритуал — холодный, выверенный, как перед боем. Джек стоял в полный рост, заканчивая последние приготовления. Воронка из усталости, накапливавшейся с первой зачистки, и напряжения, что не отпускало с тех пор, как Валек расправился со всеми его бойцами затягивала на дно, но он продолжал, стиснув зубы. Бесило, что информации мало, план зыбок, и всё держится на нитках, одна из которых сидела в джипе, бледная, с застекленевшими глазами, а вторая... Он скользнул взглядом по двору и остановился на Дженни. Она едва ли спешила выходить из номера, с тревогой разглядывая машины, словно осознавая свою роль. Просто стояла под крышей на пороге сжав кулаки и смотрела только на него. В её взгляде не было ни просьбы, ни страха — только сдержанное ожидание. Джек перехватил этот взгляд, как перехватывают сигнал — быстро, точно. Сделал короткий, почти небрежный жест пальцами — «Иди сюда». Командный, будничный, как подзывал бойца. Дженни подчинилась, хоть и неуверенно. Он молча открыл для неё дверцу кабины грузовика и усадил внутрь рядом с Адамом, не спрашивая и не объясняя. Она села безропотно, покорно, как если бы была не человеком, а частью снаряжения: винтовкой, ножом, подсумком — без истерик, без вопросов, и только на пальцах он почувствовал её напряжение и зажатось. Чёрт бы с ней, подумал он, это даже удобно: не надо уговаривать, не надо рявкать. Молчит, слушает, делает. Он почти озвучил это вслух, но вместо этого лишь усмехнулся краем рта и бросил, скосив на неё взгляд: — Расслабься. Если всё пойдёт не так — тебе хотя бы не придётся с этим жить. Он сказал это как плевок в пустоту, хрипло, резко, чтобы заглушить собственное бешенство. В кабине повисла тишина, глухая, как в склепе. Джек сел на водительское кресло, поворачивая ключ зажигания. За лобовым стеклом струился дождь, а впереди, за полосами фар, раскинулась ночь, в которой их ждал кто-то, кому было уже нечего терять. Ночь тянулась, как пережёванная плёнка. Ветер с равнины гнал сухие листья, крошащиеся от малейшего дуновения. Асфальт кончился незаметно, как будто сам сбежал с дороги, бросив путников один на один с гравием. Фургон покачивался, каждая яма отзывалась в рёбрах машины, как вздох. Джек вёл крепко, с привычной уверенностью, которая рождалась после сотен часов зв рулем. Левая рука держала руль, правая время от времени дотрагивалась до затылка — там, под кожей, будто зудела мысль, которую нельзя было выцарапать. Пейзаж за окнами не менялся, но вызывал странное беспокойство. Редкие, иссохшие деревья, будто вывороченные из земли, стояли по обочинам. Над головой висело небо — плоское, глухое, без единой звезды: грозовой купол, готовый рухнуть. Иногда на горизонте вспыхивало что-то белое — молния без грома, вспышка без эха. Но ни дождя, ни ветра. Только тревожное безмолвие. В кабине было тихо. Даже Адам, которому требовалось проговаривать всё, чтобы не захлебнуться в мыслях, сидел, сжавшись, как школьник после взбучки. Оно было к лучшему: дорога требовала присутствия и тишины. И всё же в этой тишине всплыли голоса. Старые. Полустёртые. Ларедо. Тогдашнее гнездо было самой настоящей дырой — заплесневелой квартирой над закусочной. Джек пришёл со своими парнями, после трёхдневной погони, измотанный, злой. И он собирался устроить зачистку по полной: просто разнести к чёртовой матери всё здание, всех подозреваемых, пока им на встречу не вышел парень. Молодой и коренастый, с тенью сигареты на губах, в поношенной жилетке. Спокойный, уверенный. — Если собрался всё здесь разнести, — сказал он тогда, — сначала послушай. Джек слушал. Потому что в голосе не было ни страха, ни челобитных. Только знание и уверенность, которая не требовала доказательств. Он тогда не запомнил имени — только тембр. Но когда они встретились на втором задании в том же захолустье — узнал. Не по лицу, по походке. По тому, как человек держит дробовик и говорит о крови. С тех пор прошло много лет. И всё это время Джек знал: если рядом Монтоя — тыл прикрыт. Но теперь... он глянул на джип впереди. И не узнавал спины, что мелькала в отсвете его фар. Джек всё время держал его в прицеле. Не отставал. Не приближался. Как будто пытался удержать дистанцию не только в метрах, но и во всём остальном. Мысленно. Спина Монтои угадывалась безошибочно— едва заметный силуэт в полутени, сгорбленный, вытянутый к рулю. Когда-то Энтони сидел за баранкой, откинувшись в кресле, с наглой ухмылкой и сигаретой, перекрикивая музыку. Он всегда чуть вертел головой: на рацию, на пассажира, на дорогу, будто ему всё хотелось держать под контролем. Теперь же он не шевелился почти только ехал вперёд, напряжённо, как будто боялся отпустить этот путь хоть на секунду. Наклонившись вперёд, почти носом к рулю, он как будто втягивался в пространство дороги. Его правая рука, которая когда-то с лёгкостью перезаряжала дробовик на скаку теперь лежала рядом с ногой проститутки. Иногда он что-то говорил ей. Джек этого не слышал, и не хотел, но видел, и этого было достаточно. Катрина отвечала не сразу. Иногда она показывала рукой — влево, вправо, прямо. Иногда просто смотрела вперёд, как одержимая. Гребаный вампирский компас, еще сбитый, но уже магнитный. И Монтоя слушал. Не уточнял, не проверял, не советовался с ним. Просто ехал. Вёл по её команде. Джек видел, как их взгляды встречаются и в этом было что-то, чего он не понимал, и не хотел понимать. Он знал: в каждом охотнике когда-то что-то ломается. Кто-то устает, кто-то срывается, кто-то уходит в штопор. Но Монтоя? Монтоя был тем, кто вытаскивал других из штопора. Тем, кто должен был сомневаться меньше всех. Кто должен был быть рядом, когда всё летит к чёрту. А теперь — он сам становился частью этой чёртовой трещины. Ночь вытянулась до предела, как натянутая струна. Они ползли по грунтовке, и гул мотора давно уже слился с глухим пульсом, гремящим изнутри. Кочки, щебень, рытвины — всё принималось машиной почти без жалоб. За окном ландшафт будто повторялся: один и тот же силуэт дерева, один и тот же изгиб холма. Только небо становилось другим. Оно уже не было чернильным, теперь его тускло размывало светлеющее зарево. Начинался рассвет. Бледный, без цвета, без надежды — просто как факт. После грозы похолодало. Через открытое окно тянуло сыростью земли, с которой ещё не слезла ночная тоска. Где-то на горизонте сверкнули блеклые искры, последние электрические выдохи отдалённой грозы, уходящей прочь. Джек вёл машину молча. Пальцы крепко сжимали руль, взгляд не цеплялся ни за что, кроме дороги и задних огней джипа впереди. Охотник едва заметно качнул головой, механически, как если бы пытался стряхнуть мысль, которая всё не давала покоя. Он прокручивал в голове строки из инструкции, словно пытаясь поймать на зубе что-то надломленное. Второе правило: «Охота ведётся в команде: один — мёртвый, двое — живые». Казалось бы, простая арифметика. Но в её нынешнем виде она не складывалась. Ни чёрта она не складывалась. Он не мог быть уверен, что Энтони в его команде. Это осознание ударило, как затвор по пальцу: резко, с болью. Перед встречей с мастером он не мог полагаться ни на что, кроме себя. А значит, впереди — всё, что он не готов делить с кем-то. Всё, что, возможно, придётся вынести в одиночку. Он перевёл взгляд в кабину на секунду и заметил, что Дженни уснула. Голова её склонилась к плечу Адама, рука зацепился за его локоть. Спала она неровно, натянуто, готовая пробудится в любой момент. Джек без слов потянулся за курткой, выудил её из-за сиденья и неуклюже, грубо набросил на девочку, как прикрывают оружие от дождя. Он снова сел прямо. Сделал вид, что ничего не было. Руки — на руле. Глаза — на дорогу. А в груди всё гудело: остатки ночи, остатки злости, которой уже некуда было деться. Всё, что у него было — в этой машине. Если всё пойдёт по худшему сценарию, между ним и пастью ада останется только она. К утру они добрались до монастыря, одинокого, как проклятие. Он стоял на холмах, как вдавлкнный в пустыню гвоздь. Глиняные стены потрескались, белёные участки давно облупились, из-под них проступал рыжий ил, будто кость под изношенной кожей. Кривоватая колокольня с щербатым крестом тянулась в небо, уже поглощённая дневным жаром. Вокруг ни души. Только трава, выжженная до пепельной щетины, несколько деревьев, больше похожих на обугленные пальцы, и дорога, затухающая за холмом. На фоне рассветного неба монастырь выглядел не как убежище, как памятник чему-то, что давно умерло. А за воротами… были они. Монахи. Пять человек. Один — прижат к косяку, как будто пытался его удержать. Двое — в обнимку, сваленные в пыль, с изломанными позвоночниками. Одежда пропитана кровью, тёмные пятна уже начали подсыхать. Лица... Джек оскалился. Вывернутые, будто смерти пришлось их перекрутить, прежде чем забрать. Не испуг — растерянность. Как у тех, кто доверял чему-то святому до последней секунды. Он вылез из фургона, щёлкнул зажигалкой, прикуривая, и надел чёрные солнцезащитные очки. Сигарета дрожала в уголке рта, но рука была твёрдой. Он бросил взгляд на ворота, на кровь, на растрёпанный гравий под ногами — следы волочили тела наружу. — Ни хрена себе, — бросил Джек, вылезая из фургона и вглядываясь в неподвижные силуэты. — Впервые за всё это время приехали куда-то по адресу. Прямо чудо логистики. Монтоя с Катриной уже были у входа. Он стоял напряжённый, будто держал поводья зверя, который мог в любой момент рвануть. Катрина не двигалась, всматриваясь в тени под аркой. Лицо серое, губы сжаты. Она знала, что внутри. Джек щёлкнул языком и двинулся вперёд. Напряжение между ним и Монтоей теперь было почти физическим. Они пока держались вместе, и Джек надеялся, что тыл в виде напарника, пока что еще работавшего по уставу, будет как можно дольше. Босс цеплялся за это «пока» как за последнюю рабочую деталь в разрушающемся механизме. Он остановился на пороге, взглянул назад на фургон. Дженни спала в кабине, укрытая курткой. Пока в безопасности. Монахов он перешагнул молча, взгляд задержался только на одном — молодом, с раздавленным горлом и пальцами, сжимающими крестик. Джек знал такие лица. Такие не кричат, они удивляются. До самого конца. Кровь впиталась в плитку, в дерево, в стены — всё, чего касались руки убитых, стало темнее на тон. Ворота были уже распахнуты — широко, как пасть, что давно проглотила всё живое. Их не взламывали, просто оставили настежь, будто приглашали внутрь тех, кто не боится увидеть остатки праздника смерти. Джек с Монтоей шли первыми, плечо к плечу, оба с револьверами наизготовку. Их движения были выверены, без суеты, охотники входили, как входят в логово: готовые стрелять в любую секунду, каждый шаг рассчитан. Ни разговоров, ни жестов. Только короткие взгляды, отточенное чувство плеча рядом и затаённая злость в каждом выдохе. Позади, чуть поодаль, семенил Адам. Без оружия, но с видом человека, который всё равно пытается держаться прямо. Ещё дальше шла Катрина. Она не держалась ни за кого, не спотыкалась. Наоборот — как будто шла по следу. Втягивала воздух носом, и в её взгляде было странное напряжение. Словно запах, что висел в воздухе, ей не мешал — он звал. Во дворе бил фонтан: тонкой дрожащей струёй. Только вода была красной. Кровь стекала по бортику, просачивалась в трещины, оставляя за собой медные узоры. Запах стоял тяжелый: гниющая плоть, горячая кровь и приторный дым ладана. Катрина слегка приподняла подбородок — вдохнула глубже. Запах становился почти физическим: густым, обволакивающим, будто невидимая рука лезла в нос и в рот, оставляя после себя вкус железа и гари. Гниль, кровь и ладан сплелись в одно. Адам согнулся, закашлялся, будто воздух сжёг ему горло. Сделал шаг в сторону, к арке ближайшего предела, как к спасению. Джек схватил его за рукав. Молча, но так, что тому даже не пришло в голову спорить. — Подожди, — бросил он, коротко. — Я проверю. Он шагнул внутрь, в распахнутые церковные двери. Тени алтаря встретили его, как чужака: молча и неприветливо. Руки с револьвером двигались чётко, взгляд скользил по углам, по скамьям, по арке над амвоном. Пусто. Никого. Он кивнул. Адам вошёл следом, осторожно, сдерживая рвотный позыв. Медленно подошёл к алтарю, обнаружив пустой ложемент, словно для святыни. Следы — отпечаток, пыль, вдавленный временем контур. — Он был здесь, — сказал Адам глухо, и сам не понял, про что: про крест или про Валека. Возможно, это было одно и то же. Джек вышел обратно на свет. Щурясь сквозь солнечные очки, он стиснул зубы, будто от головной боли или ярости. Руки его дрожали чуть заметно от предчувствия, которое медленно сжималось в животе, как прицел. Во дворе начинало припекать. Каменные плиты под ногами раскалялись, воздух дрожал над кровавым фонтаном, будто сама жара пыталась смыть с этого места всё, что здесь произошло. Запах от жара поднимался ужасный. Катрина стояла, чуть раскачиваясь. Бледная, с заломленным ртом, как моль, прилипшая к жаркому стеклу. Глаза — как у полусонной кошки: ни страха, ни присутствия. — Ты что-нибудь чуешь? — бросил Джек, не сводя с неё взгляда, будто в прицеле. — Он был здесь, — ответила она, почти не шевеля губами. — Ушёл. — Ну ты, мать твою, просто ясновидящая, — процедил он, резко выдохнув. Монтоя поднял голову. — Она держится. Не превратилась. Всё под контролем. Джек повернулся к нему с видом человека, который вот-вот что-то сломает — и не факт, что это будет только психика. — Контроль, говоришь? А если ей просто нужна кровь? — в голосе зазвенело раздражение. — Может, пора ей кого-то скормить, чтоб бодрячком стала? — Я сказал, она не... — Я СЛЫШАЛ, БЛЯДЬ, ЧТО ТЫ СКАЗАЛ! — рявкнул Джек и резко шагнул вперёд, срываясь, будто пружина. Он грубо схватил челюсть Катрины, пальцы вцепились ей в лицо, как клещи. Заставил открыть рот. Там — едва заметные, но вполне реальные клыки. — Вот и всё, — выдохнул он, холодно, как диагноз. — Добро пожаловать в клуб, милая. Он отпустил её и почти сразу дал пощёчину — резкую, сухую, будто щёлкнул по выключателю. Монтоя подорвался вперед: — Ты берега попутал?! — Что твою сучку не пожалел? — Джек повернулся к нему, и в его лице было что-то такое, от чего замолк даже ветер. — Или тебя возбуждают те, у кого кровь не гоняется по венам? Энтони не сдержался. Кулак пошёл по дуге — жёстко, без предупреждения, с разворота. Джек поймал удар скулой, качнулся, но устоял. Вытер кровь тыльной стороной ладони, зыркнул на Монтою с кривой ухмылкой: — Хороший удар. Чисто. Не знал, что ты так держишь обиду. Он шагнул ближе, и напряжение между ними стало почти физическим. Два заряженных ружья, стволами друг в друга. Ни один не опустил взгляда. — Прекратите, ради Христа, — влез Адам, шагнув между ними. — Нам не время... — Не лезь, — зарычал Джек. — ХВАТИТ! Вы даже не знаете, за что вы дерётесь! Они замерли. Дыхание рваное, кулаки дрожат. Джек отступил на шаг: — Ну давай, святой отец, просвети нас, раз уж мы тут по очереди теряем головы. Адам сглотнул, голос дрожал: — Валек... готов завершить обряд, который оборвали шестьсот лет назад, у него для этого все есть. Только теперь в обратную сторону. Джек медленно выпрямился: — Значит... Адам побледнел: — Он станет неуязвимым: день и ночь, свет и тьма. Князь мёртвых, который больше не прячется. Джек перевёл дыхание. Выдох был долгим, как затяжка. Он выпрямился, сжал челюсти, махнул рукой в сторону автомобилей: — До заката девять часов. Собираемся. Валек не пройдёт этот ритуал. Не при моей жизни. Он двинулся вперёд, сплёвывая кровь и не оборачиваясь. Только бросил через плечо: — Похоже, мы отложим драку, Монтоя. Но недолго. Тот ничего не ответил, кивнул. Только смотрел ему в спину — с болью и чем-то ещё, что не укладывалось в правила, но было реальнее любых слов. Утреннее солнце резало глаза. Жёсткий свет отражался от обветренных скатов машин, от пыли, ещё влажной после ночной грозы. В кустах у обочины хлопал ворон, точно кто-то гонял его палкой. Ветер шевелил камыши у старой стены монастыря, и каждый порыв звучал, как шорох уходящей надежды. Они вернулись к машинам молча, сосредоточенно. Первое, что бросилось в глаза — приоткрытая дверь кабины. Изнутри — только куртка Джека, брошенная на сиденье. Ребенка внутри не было. Он шагнул в сторону, обошёл фургон, быстро глянул за борт, будто надеясь, что она ошивается где-то рядом — пусто. Дальше к кустам: только ветер и следы шин. Взгляд метнулся обратно в салон. Куртка была аккуратно сброшена на сиденье, без спешки, без борьбы. Никаких следов паники. Ни запаха постороннего. Всё лежало так, как она сама оставила. Сама. Вывод резкий, как укол в висок, и мимолетная тревога спрессовалась в ярость. — Сбежала… — прохрипел он. — Чёртова малявка… Он развернулся и со всего размаху врезал кулаком по борту кузова. Железо зазвенело, и от грохота вздрогнули вороны на ограде. — Где она?! — рявкнул он. Монтоя не шелохнулся. Только вскинул подбородок, будто предлагая посмотреть самому. — Там, — сказал он спокойно. Джек обернулся. В двухстах метрах, на фоне выжженного горизонта, на склоне стояла Дженни. Маленькая, но прямая, как штык. Она даже не пряталась. Просто стояла, будто знала: найдут. — Сука… — выдохнул Джек, сорвавшись на глухой, звериный шёпот и пошёл почти бегом. Гравий летел из-под подошв, ботинки скользили на влажной земле, но Джек не сбавлял шаг. Он шёл быстро, не глядя под ноги, не замечая, что матерится вслух — как будто выговаривает это не себе, а пустому ветру. Одно за другим, как выстрелы — не для кого-то, а чтобы не захлебнуться яростью. Он ругался, как будто пытался выгрызть себе путь обратно к контролю. Она стояла на краю холма, ее волосы трепал утренний ветер. Ни криков, ни паники. Только упрямство — хрупкое, но упёртое, как пуля в броню. Он резко остановился рядом. Горло жгло от воздуха, вырванного из лёгких, шум дыхания заглушал даже стук сердца. Руки дрожали, но он сжал их в кулаки так, что хрустнули суставы. Сглотнул, опустился на корточки возле неё. В лице  ни сочувствия, ни тепла, только сдержанный гнев, которому некуда было деться. Джек втянул воздух сквозь зубы, готовый сорваться на неё, но в последний момент взял себя в руки, резким движением схватил девчонку за подбородок, поднял её лицо к свету. Их взгляды сцепились. Он всматривался.Не просто смотрел, искал каждую крошечную деталь, от которой зависело всё — малейший намёк, что это снова не она. Но ничего. Это была она. Дженни смотрела прямо, не мигая. Вина скользнула по её взгляду — мимолётная, зыбкая, как тень облака, но за ней не прятался страх. Ни дрожи, ни детского ужаса — только ясное, почти взрослое осознание того, что она шагнула туда, куда не позволено. Нарушила границу, которую он обозначил. — Ну? Как тебе, чёрт возьми, прогулка? — бросил он. Голос резанул, сухой, металлический, как ржавый нож, которым режут внезапно и без предупреждения. Она вздрогнула, рывком вырвалась из его руки и отвернулась к обрыву. Держалась, будто бросала вызов его ярости собственным молчанием. Ни оправданий, ни всхлипов, только сжатые плечи и лицо, отвернутое от него. Кроу уже втянул воздух, чтобы ещё раз врезать словами, заставить почувствовать, насколько она была неправа, но замер... Она его привела. Внизу, под их ногами, раскинулся посёлок. Уютный, маленький, будто с открытки. Ровные крыши, покосившиеся антенны: сельское очарование, в котором не хватало одного — жизни. Ни машин. Ни людей. Ничего. Только застывшая тень застывшего утра. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком подозрительно, чтобы быть просто деревней. Джек медленно выдохнул. Не воздух — остаток злости. Он встал, плечи опустились. Он знал такие места и как они выглядит за секунду до бойни. Всё, что внутри него сжималось от ярости и гнева вышло с этим выдохом. Кулаки разжались. Ловушка? Может быть. Валек мог водить их кругами, как кошка водит мышь. Но если так — лучше видеть капкан, чем ждать, пока он захлопнется в темноте. А если нет, то пятилетняя девчонка только что вывела их к самому логову. — Пошли, — тихо сказал он наконец. — Прокатимся. Посмотрим, что за чёртов ад ты нам тут нашла. Наказания не последовало. Слова, готовые сорваться и обрушиться на неё тяжёлым ударом, растаяли в тишине, как дым сигареты. Джек шагнул вперёд, но в тот же миг сбавил ход, будто сам себе дал команду. Оказался рядом, поравнявшись с ее плечом. Не уступка и не прощение. Не снисхождение и не слабость. Он не сказал «спасибо», не похвалил и не обнадёжил. Только шагнул так, как шагал бы в бой — твёрдо, без права на отступление.