Глава 11. Исключение

Сначала — боль. Тупая, вязкая, как тугая маска, сдавливающая лицо. Затем — вкус крови. Ржавый, липкий, обволакивающий язык. Джек приоткрыл глаза. Мир вокруг расплывался, словно за грязным стеклом. Он был на коленях, руки связаны за головой, плечи сводило от напряжения, горло саднило от жажды. Он моргнул, и перед глазами вдруг возникли маленькие, знакомые кеды. На лодыжке мерцала цепь в багровом свете костра. Девочка стояла спиной к нему, хрупкой фигурой заслоняя всё, что находилось перед ними обоими. Держалась упрямо, как тонкая броня. — Эй… кроха, — выдавил он хрипло, боль пронзила горло. Она вздрогнула и обернулась. В её взгляде бурлили истерика, страх и боль одновременно. Слёзы стояли в глазах, губы дрожали, но она не проронила ни слова. — Ты… ты цела? — выдохнул он. Она медленно кивнула, почти незаметно. Джек заметил, как позади неё, словно тёмные сгустки, затаились вампиры. Они не бросались вперёд, а кружили, шипя и усмехаясь, как голодные гиены: забавлялись, играли, дразнили. Вокруг рябили тени, скользя по стенам, столбам, развалинам. Их было десятки, если не сотни. Движения вампиров были спокойны, будто знали: никто не посмеет им помешать. Кто-то подбрасывал в костры доски, тряпьё, старую мебель. Другие возводили вокруг креста странный круг из обломков формируя подобие алтаря. Всё выглядело слишком точно, слишком выверено. На краю площади стоял Альба. Его алый плащ волочился по земле, словно кровавый шлейф. Он улыбался, будто встретил старого друга — не врага, не жертву. В его глазах горело что-то чужое. Холодное, бесстрастное. Нечеловеческое. — Привет, Джек, — произнёс он почти ласково, как пастырь, пришедший утешить. — Ах ты, ублюдок, — выдохнул охотник. Хрипло, без лишней бравады. Альба приблизился. Его шаги были неторопливыми, почти церемониальными. Он разглядывал подчинённого, как икону, покрытую трещинами. — Судя по твоей физиономии, ты не понимаешь, что я здесь делаю. — Я бы тут любой роже удивился… кроме твоей, кардинал, — процедил Кроу. — Только скажи: зачем? Альба вздохнул, будто собираясь начать мессу: — Видишь ли, Джек… когда тело слабеет, а смерть дышит в затылок, человек начинает сомневаться. В вере. В небе. В спасении. Всё это кажется сказками для слабых. — Это предательство, кардинал. — Но страх честнее, — отозвался Альба. — Я выбрал не смерть. Между гнилой могилой и вечностью я выбрал вечность. — Ты просто испугался сдохнуть по-человечески. — Может быть. Но, знаешь… я сплю спокойно. Ты бы сделал то же самое, окажись на моём месте. — Не льсти себе. Ты — дерьмо, кардинал. — Верно, — с поклоном согласился Альба. — Но с этим, как ни странно, можно жить. Он двинулся дальше, кругами, как дирижёр, собирающий оркестр. — Я дал Валеку то, что он хотел. И он даст мне то, что обещал. Я стану не изгнанным, не раскаявшимся… Я стану одним из его творений. Настоящим. Бессмертным. Он взглянул на небо, затем снова на охотника: — Понимаешь? Это не проклятие. Это дар. Вечная жизнь. Из тени вышел Валек. Он не спешил. Будто знал: время теперь на его стороне. Каждый его шаг был точным, почти медитативным. Он приближался, словно не шёл, а становился ближе сам по себе, как тьма, которая просто наступает, без усилий. Кроу стоял, не двигаясь. Лицо — каменное, взгляд цепкий, резкий, как прицел. Он чувствовал, как пространство между ними сжимается, воздух густеет, будто пропитан чем-то невидимым, тяжёлым, как перед бурей. — Эй, сосалка, — бросил он хрипло. — Почему бы тебе не начать с меня? Развяжи. Пять минут — и можешь вгрызаться мне в задницу. Валек остановился. Медленно выдохнул, с лёгкой усмешкой в уголках губ. — Джек... — Что, страшно? — процедил тот. — Давай. Разрежь верёвки. Посмотрим, кто кого. Но Валек даже не взглянул на него. Его глаза скользнули в сторону, туда, где появилась новая фигура. Катрина. Босая. Измазанная в крови. Волосы липли к щекам, глаза горели, губы растянуты в неестественной, почти детской улыбке. Она шла, как во сне, и смеялась. — Похоже, твой друг уже один из нас, — проговорил Валек почти ласково. — Ты один, крестоносец. Всё вокруг будто застыло. Пространство распласталось в глухой, вязкой тишине. В эту секунду внутри вспыхнуло сразу всё — оглушающая боль, холод предательства, горечь бессилия. И где-то под всем этим тяжёлый, липкий страх. Он втянул воздух сквозь зубы. Грудь сдавило. Но он поднял голову. — Чего… ты… хочешь? — выговорил он, будто через силу. Валек склонил голову, будто удивлён его вопросом. И тогда в разговор вновь вступил Альба, спокойно, почти торжественно, как священник на литургии: — Тебя, Джек, — произнёс он. — Твою кровь. Всё должно быть завершено, как в Писании: распятие, кровь крестоносца, его сожжение в пламени… И ещё одна деталь. Он повернулся и взглянул на Дженни. — Славное дитя. Истинное чудо. Чудо жизни, — прошептал Альба, глядя, как будто сквозь неё. Он подошёл без суеты, размеренно, как священник к алтарю. Присел рядом, медленно, будто боялся вспугнуть. Протянул руку в кольце на жилистом пальце не торопясь, словно собирался не коснуться, а благословить. Девочка не дрогнула, резким движением отбила его ладонь — коротко, точно, по запястью, с такой отточенной реакцией, будто делала это не впервые. Потом, не раздумывая отступила на полшага назад и носком ботинка резко провела по песку. Сухая пыль взметнулась в воздух и хлестнула кардинала в глаза. Пыль попала в глаза. Альба вскинул руку, отшатнулся, закашлялся, потер лицо. — Ах, ты, дрянь! — взвыл он, сипло, сдавленно. Он больше не смотрел на неё. Только выпрямился, поправил складку на рукаве, стряхнул с плеча след пыли и, не меняя выражения лица, повернулся к охотнику. Голос снова стал ровным, как будто ничего не произошло. Как будто унижения не было. — Нужно сердце, — произнёс он жестко, — в котором течёт мёртвая кровь. Та, что ещё пульсирует в живом теле. Кроу молчал. Его голова чуть медленно наклонилось, как будто он пытался разглядеть сквозь дым нечто, чему не хотел верить. Лицо оставалось каменным, но в глазах начинало подниматься что-то темное. Глухое. Страшное. Он перевёл взгляд на ребенка. Не дышал. Что-то в нём сдвинулось. Хрустнуло. Сломалось тихо, но безвозвратно. — Ну и что это значит, мать твою… — прорычал он, тихо, почти беззвучно, будто самому себе. Альба не торопился. Говорил, как будто произносил молитву: — Это дитя — порождение вампира и человека. Живой парадокс. Единственный из возможных. Без неё — ничего не свершится. Ни огня, ни крови, ни выхода из круга. Шесть столетий поисков. Сотни линий, сломанных до неё. И вот… плоть от плоти. Она — ключ. Он скосил взгляд в сторону. Туда, где в тени стоял Валек, неподвижный, как изваяние. И Джек тоже повернул голову. Их взгляды встретились. Тот смотрел на девочку не как на средство, как на своё. Как смотрят создатели. Как смотрят отцы. И тогда охотник понял. — Полукровка? — хрипло выдавил Джек. — Как это, чёрт побери, вообще возможно? — Исключение, — почти с нежностью повторил Альба. — В самой ткани жизни и смерти. Вероятность — меньше, чем у мессии. Но она родилась. С пульсом. С памятью. С его следом в каждой клетке. — Кто её мать? — спросил Джек, и голос его стал деревянным, сдержанным, как перед выстрелом. — Монахиня. Сломленная душа. Пара нужных фраз, и вот, под видом благодати, зарождается нечто иное. Она даже не поняла, кому молилась. Джек скривился: — Конечно. Без вас, ублюдков, ничего не обходится. — Всё ради ритуала, — повторил Альба. — И ты увидишь всё почти до конца. Как положено. С первого ряда. Кульминация — на первом солнечном луче. Дженни слушала. Стояла, как статуя: ни звука, ни вздоха. Только слёзы медленно катились по щекам, оставляя тонкие блестящие дорожки. Она не смотрела на Альбу. Даже не пыталась. Уперлась взглядом в землю — будто цеплялась за неё, как за последнее, что остаётся. Джек перевёл взгляд на Валека. На того, кто стоял в полумраке, словно сама ночь облеклась в тело. — Не отсохло за шестьсот лет, Валек, а? — выдохнул Кроу, с кривой усмешкой. Губы дёрнулись, но в голосе не было ни капли веселья, только усталость, сдавленная ярость и что-то хуже: отчаяние, стиснутое в кулаке. Валек чуть склонил голову, изучая его, словно вспоминая. — А ты всё такой же, крестоносец. Острый язык, пустые шутки. Всё, чтобы не слышать, как внутри грохочет страх. Ты меня ненавидишь, потому что ты и твои люди создали меня. Кресты, костры, охота. Ты боишься того, что породил. Потому что оно выжило. И стало сильнее. Он шагнул ближе, медленно, почти неторопливо. — Я ел таких, как ты. Шесть веков. И с каждым годом всё легче различаю вкус страха. Особенно когда он — твой. Валек двинулся к Дженни. Джек дёрнулся вперёд — рефлекторно, яростно. Верёвки тут же врезались в запястья, не уступая ни дюйма. Он заскрипел зубами, стиснул кулаки, но ничего не мог изменить. Валек шёл не спеша, как будто шагал не к жертве — к наследию. Остановился рядом. Молча посмотрел на неё сверху вниз. Протянул руку. Пальцы коснулись её плеча — медленно, с безмятежной мягкостью. Почти по-отечески. Почти с нежностью. Как касаются собственных детей. Как касаются собственности. — Прекрасное создание, — произнёс он, голос был ровным, как дыхание смерти. — В каждой капле её крови звучит моё имя. Оно шепчет его даже тогда, когда она молчит. Он задержал ладонь на долю секунды дольше, чем позволено. — Но недолго. Этот союз жизни и смерти... он принадлежит мне. Всегда принадлежал. Он неторопливо отнял руку, почти церемониально, как будто оставлял за собой метку, и больше не посмотрел на неё. Просто развернулся и пошёл прочь. Малышка стояла, мелко дрожа. Плечи содрогались, от глухих всхлипов, и в какой-то миг плотина внутри неё рухнула. Она заплакала в голос: беззащитно, отчаянно. Всё, что копилось в ней все эти дни, всё, что она скрывала, всё, что не прощалось — вырвалось наружу. — Эй, — голос Джека был ровным, сухим, как выстрел — Посмотри на меня. Дженни не отозвалась. Стояла посреди площади, тонкая, как сломанная ветка. Закусила губу до крови. В глазах плясали блики пламени. Вампиры вокруг шептались, посмеивались, лениво наблюдая, как звери в ожидании крови. — Посмотри на меня! — рявкнул Кроу. Она медленно обернулась, и, когда её взгляд наконец встретился с его, Джек невольно поежился: такой взгляд он видел сотни раз у тех, кого загонял в угол. Чистый, неизбывный страх. Не перед вампирами. Перед ним. Маски сброшены: он — охотник, она — наполовину вампир. Выжить рядом с ним — чудо, а чудеса не повторяются. Но существо перед ним не укладывалось ни в одну его схему: не ребёнок — слишком многое пережила, не враг — дрожала от ужаса, не добыча, пока не перейдёт черту. К утру всё это потеряет смысл, но сейчас остался единственный шанс разменять ночь верно. Он понял: если он не вытянет её сейчас, никто не вытянет никогда. Он подался к ней на полшага. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Пока не знаю только как. Он оглянулся: сколько у него времени? Сколько вампиров? Сколько безумия на каждый квадратный метр этой площади? Вампиры выжидали, не торопились. Джек на секунду прикинул: путь к отступлению — вряд ли, ресурсы — почти ноль, шансы — пыль. Только мрак и пепел. Он повернулся к девочке. — Слушай внимательно, — голос был ровным, почти холодным, но за этой ровностью стояла привычка вытаскивать людей из ада. — Прекращай рыдать. Всё. Поняла? Она всхлипнула, коротко, будто подавила не слово, а крик. Провела ладонью по щеке, стирая слёзы решительно, почти грубо. На секунду замерла, выпрямилась, как могла. Он видел не силу — борьбу за неё. — Хорошо. Теперь соберись. Запоминай всё, что скажу. Чётко, без эмоций. Ясно? Она кивнула. Глубоко вдохнула, поджала губы, сконцентрировалась. Он кивнул в ответ: утвердительно, как напарнику. — Не спускай с меня глаз. Ни на секунду. Как только я скажу «бежать» — валишь со всех ног. Не оглядываешься, не думаешь. Прячешься. Где угодно: подвал, машина, чертова дыра в земле. До самого утра. Засекаешь рассвет, только тогда выходишь. Ясно? — Угу, — выдохнула она, стиснув кулаки. — В бардачке фургона найдёшь телефон. Первый номер — Анабель. Звони ей сразу, она знает, что делать. Не молчи и не тупи. Он видел, как она цепляется за его голос, за команды, за смысл. Видел, как растирает последние слёзы тыльной стороной ладони. Видел, как ищет хоть что-то, за что можно держаться. — Я знаю, что страшно, — его голос был низкий, почти тихий. — Неважно. Пока дышишь — борешься. Поняла? Она снова кивнула, уже быстрее и твёрже. Он выдохнул. Не так он представлял свою смерть, но, может, именно так она и должна была выглядеть. Ночь сгущалась, как смола. Всё происходящее будто замедлилось, каждая секунда становилась осознанной, как вздох умирающего. Полчаса спустя из тени начали выходить вампиры. Джек поднял голову и увидел мужчин с вытянутыми лицами, женщин с пустыми глазами. Без звука и шороха они втекали в пределы площади, повинуясь безмолвному зову. Не спешили, не переговаривались. Просто шли. Они возникли рядом без предупреждения. Трое вампиров просто взяли его за руки, за плечи и подняли. Движения были точными, выверенными, без спешки. Не как у палачей, как у рабочих, делающих свою привычную работу. Он не сопротивлялся. Знал: не вырвется. Да и смысла не было. Лишь напрягся, чтобы не волочили, чтобы идти сам сколько позволят. Крест стоял посреди круга, вбитый в землю. Проволока ложилась туго. С треском. Где-то под кожей что-то дёрнулось. Он стиснул зубы, не издал ни звука. Всё было именно так, как он себе представлял. И всё равно хуже. Площадь вокруг наполнялась молчащими телами. Ночь будто задерживала дыхание. Свет факелов был тусклым, словно не хотел касаться этих лиц. Ни звука. Ни крика. Ни движения ветра. Центр площади замкнулся в треугольник: Джек — на кресте. Дженни — стоящая рядом, между двух женщин-вампиров. И Валек — в тени, чуть в отдалении, но ясно давая понять: всё это происходит по его воле. Символическая конструкция, выверенная и древняя: тело, кровь, дух. Всё на своих местах. Альба появился последним. Он шёл как главный актёр на сцену смерти. Его шаги были точны, почти театральны, словно каждый часть заранее отрепетированной литургии. Мантия стелилась за ним, впитывая пыль. В руке — холщовый мешочек, тёмный от времени. Он остановился в центре круга, вытянулся в полный рост и, подняв лицо к небу, произнёс: — Exsurge, Domine, judica causam tuam… Голос был не громким, но от него будто задрожала сама тишина. Он погрузил руку в мешочек и достал горсть белого пепла. Тот оседал, ложился слоями, как мука на горячей сковороде. Альба сыпал его, обходя троицу по кругу. Пепел чертил границу, и вампиры замерли за ней. Он не преклонил коленей, просто замер в центре, выпрямившись, как стержень. Кто-то бережно вложил в его руки древний фолиант в потёртой коже. Он раскрыл его, аккуратно, положил ладонь на страницу. Лицо его стало светлым, почти умиротворённым, а голос — низким, тягучим, как пепел во тьме: — Invocamus te, qui regnas in umbra… Он пел. Без мелодии, без тональности, но в ритме. Каждое слово словно ввинчивалось в воздух. Не просто речь, таинство. Факелы задрожали. Воздух изменился. Плотный, вязкий, будто кто-то пропитал его дымом. Пространство стало тесным как перед бурей. Дженни закашлялась, дёрнулась, подавляя рвотный спазм от смога факелов, но не отводила взгляда от охотника. Он смотрел на неё, не моргая. Женщина-вампир крепко сжала её за плечо. Когда девочка чуть наклонилась вперёд, словно пытаясь собраться, вампирша резко дернула её назад: без усилий, жёстко и точно. Она осталась стоять, сжав зубы. Джек выдохнул медленно, тяжело. В воздухе висел запах ладана, пахнущий для него смертью, горелой плоти, крови и пыли. Именно этот запах пробуждал в нём тягостные воспоминания и заставил глубже вздохнуть — попытаться хоть немного отрешиться от физической боли. Тем временем ритуал вступил в новую фазу. Альба сменил атрибуты: в одной руке — кубок, в другой — изящный церемониальный кинжал. Кубок был неровным, шершавым, с холодным отблеском мёртвого серебра и тонкой инкрустацией. Он начал обходить круг, медленно и плавно, вслух произнося: — Sanguis… Corpus… Transitus… Он шагал так уверенно, будто весь этот ритуал последний долгожданный акт давно начатой игры. Альба приблизился к Джеку, не говоря ни слова, не встречая взгляда. Внезапно — резкий удар. Лезвие без предупреждения вонзилось в бедро, металл прорезал кожу и задел сосуд. — Твою ж… — прошипел Джек, замолчал, лицо побледнело. Тёплая кровь потекла вниз. Кубок подставили заранее. Девочка вздрогнула. Сделала попытку шагнуть, но ноги не подчинились. Только кивнула вперёд, будто поддалась панике на мгновение, и снова замерла. И снова взгляд — прямой, тяжёлый, живой, в него Джек и упёрся: она держалась, и он должен был держаться тоже. Альба вывел знак у неё на лбу — что-то вроде перевёрнутого креста. Она дёрнулась, будто хотела увернуться, но обстановка не оставляла ей выбора. Валек стоял в центре, неподвижный, как ось, вокруг которой вращался весь ритуал. Альба подошёл к нему и протянул кубок. Валек взял его осторожно, как нечто неоспоримо важное. Поднёс к губам. Пил медленно. Не отрывая взгляда от пленника на кресте. И тогда Альба выдохнул: — Corpus factum est… Sanguis transit… Ритуал приближался к завершению. Альба приближался к ребенку, шаг за шагом, как палач, которому не нужно торопиться. В руке — тяжёлый нож, чёрный, без глянца. Всё происходило в тишине, где даже дыхание звучало слишком громко. Девочка стояла, как вкопанная. Лицо обескровлено, пальцы сжаты в кулаки, плечи натянуты, будто готова разорваться изнутри. Ее взгляд сорвался. Впервые за всё время ритуала она посмотрела на Альбу. Медленно, будто сквозь толщу воды, перевела глаза от его лица к руке. Увидела кинжал. Настоящий. Она инстинктивно сделала шаг назад. Пятка зарылась в песок. Но дальше не получилось: пальцы двух женщин-вампиров вцепились в плечи, как железные клещи. Альба поднял руку. Клинок застыл в воздухе. Секунда. Две. Целая вечность, в которую сжалась её жизнь. И в этот миг она дернулась. Без команды, без плана. Только страх и желание жить. Резко, всем телом. Плечо пошло вперёд, бедро — вбок. Одна из женщин качнулась, другая впилась сильнее. Пальцы вонзились в кожу, скользнули по ключицам, но Дженни не отступала. Билась, дёргалась, упиралась, как могла. — Отпусти! — отчаянно взвыла она. Альба не ускорился. Только занёс кинжал выше, словно готовился завершить жертвоприношение. Лезвие поймало отблеск первых солнечных лучей, и в этот миг воздух взорвался. Первый раскатистый выстрел попал в грудь. Альбу отбросило назад, тело изогнулось в воздухе и рухнуло в пыль. Руки раскинулись крестом. Второй выстрел. Третий. На алой сутане распускались тёмные пятна, как цветы. Он захрипел, забился, ударяя локтями по земле, будто пытаясь встать, но не мог. Его жизнь, которую он намеревался обручить с вечностью неумолимо стекала в песок. На крыше грузовика стоял Адам. Лицо искажено, рукава закатаны. Винтовка дрожала в руках, но цель была ясна. Его голос, сорванный и хриплый, расколол рассвет: — Ну что, Валек. Солнце уже поднимается. Никто не завершит твой ритуал. Валек повернулся к нему. Всё лицо исказила ярость. Он поднял с земли пылающую ветку, как жезл жреца, как проклятие, и кинул в хлам под ногами Джека. Пламя разгоралось, и Валек не собирался его останавливать. — Ритуал завершишь ты! — прохрипел он. — Заставь меня, ублюдок! — ответил Адам, перезаряжая и приставляя дуло к голове. — Падре! — усмехнулся Джек, глядя на пламя. — Давай вздрючь его! Валек поднял пылающую ветку и медленно приблизил огонь к охотнику, заставляя пламя угрожающе лизать его одежду и кожу. Этот жест был вызовом Адаму: подойди и закончи. — Стреляй, падре! Сегодня на наших похоронах будет барбекю! — Кроу слегка откинул голову назад, прищурился сквозь дым и огонь, губы искривились в дерзкой усмешке, словно вызывая судьбу на поединок. Джек отпрянул, закашлялся, зажмурился, и вдруг сквозь удушливый дым раздался грохот. Мотор ревел, шины визжали, и с края улицы врывался джип. Он мчался прямо на площадь, выдавливая из себя все лошадиные силы. За рулём — Монтоя. В крови, лицо искажено, глаза прикрыты, руки сжали руль до побелевших суставов. Прямо на ходу он выпрямился в полный рост, схватил арбалет — арбалет Джека. Всего миг — и он уже прицелился. Щёлкнул выстрел. Стрела ударила в крест, рядом с головой охотника. Дерево дрогнуло. Трос, привязанный к раме джипа, начал стремительно натягиваться. Джек сразу понял, что задумал Монтоя, и у него была лишь доля секунды: — Сейчас, Джен! Крест сорвало. Он полетел вперёд вместе с мужчиной, взмывая над землёй. Ветер полоснул по лицу, дым застлал глаза, он что-то орал, рвано, бессвязно, пока мир летел мимо. Крест рухнул, волоча за собой всё: пепел, обломки, угли костра и живого человека. И в этот момент мелькнула малышка: она выдернулась из рук растерявшейся вампирши и рванула в противоположную сторону прочь, как пуля. Адам подскочил незамедлительно, взмыленный, с глазами на выкате. Подбежал, вскинул топор и срезал проволоку в два точных удара. Металл зазвенел, и Джек поднялся на ноги. Священник тут без слов вручил охотнику пистолет. Тот перехватил ствол, выпрямился и нажал на спуск. Первый выстрел угодил точно в висок вампира, второй — в горло. Адам тут же подключился: автоматная очередь свалила несколько силуэтов, вспышки трассеров разрезали полумрак, обнажая пепельные пятна на песке. Солнце медленно поднималось над крышами, первые лучи осветили площадь, и предрассветная тьма взорвалась всполохами горящих вампиров. Джек не останавливался: шаг за шагом он продвигался к краю площади, не сбивая прицел. В этот миг он заметил Валека, тот скользнул в узкий переулок, туда, куда пару минут назад побежала его плоть и кровь. — Не на этот раз, — выдохнул охотник. Он ринулся к кресту Берзье, одним движением выдернул его. Тяжёлое древко легло в руку, как старый знакомый: увесистое, крепкое. Он перехватил его, как копьё, ближе к середине, плечо вперёд, шаг на срыв. И бросился следом. В переулке он обнаружил склад, а у его входа на полу в пыли в следы шагов. И совсем маленьких, и больших. — Игра окончена, Валек, — сказал Кроу в темноту, глухо, без пафоса. Просто как выстрел в грудь. Он шел, прислушиваясь к каждому шороху склада: — Соскучился по мне? — спросил он в пустоту, озираясь по сторонам. — Прости, что без цветов сейчас, они кончились после твоей последней вечеринки. Из теней выступил Валек, степенно, почти лениво. Ни спешки, ни страха. Лицо всё то же: вырезанное из льда, с лёгкой, презрительной усмешкой. — Ты всё ещё с нами, Кроу? — его голос растёкся по складу, как яд. — Жаль тебя разочаровывать, но я в последнее время сгораю только от любопытства, — язвительно отозвался Кроу, поднимая крест. — Какого хрена у тебя после шести веков ещё работает член? Джек усмехнулся коротко, дерзко, провокационно — взгляд в упор, чуть склонил голову, будто подначивал: давай, сделай что-нибудь. Он уже знал, Валек среагирует. Ждал этого. Мастер зарычал по-звериному. Не ответил, не улыбнулся, не издевался в ответ, просто рванул вперёд всей массой. — Подавись, ублюдок, — выдохнул охотник. Он шагнул вперёд. Без колебаний, всем телом, с той хищной уверенностью, которая рождалась только в битвах. Крест он держал как древко копья и ударил. Древко вошло в грудь вампира с глухим, влажным хрустом. Всё было рассчитано: угол, сила, вес. Конец креста разорвал плоть и вонзился прямо в центр груди, ломая кости, пробивая сердце или то, что у этой твари его заменяло. Тот дёрнулся, как будто не поверил, что его можно было ранить. Споткнулся о собственное дыхание и всё же удержался на ногах. Лицо перекосило, скулы заострились, кожа на лбу пошла трещинами. Он зашипел, его пальцы сжались на кресте, впились, как в живое. Он тянул, как будто мог вырвать оружие из собственной плоти, но крест держался, как вбитый гвоздь в камень. Каждое его движение оставляло след — кровь, чёрная и густая, капала на пол. И всё равно он стоял. — Ты не можешь меня убить… — прохрипел он. Глаза мастера горели, но не от боли, от ненависти, чистой, как пламя напалма. Он жил. Пока. — А вот это мы проверим, — бросил Кроу. Перевёл взгляд вверх. Над ними тянулась старая, перекошенная, тяжёлая деревянная балка, гнилая, но упрямо держащая потолок. Она покоилась на тонкой, как кость опоре. Джек знал, куда бить. Не раздумывая, он рванул вперёд. Всем телом, как таран в колонну. Хруст, треск, глухой гул: крыша сорвалась с воплем. Балка рухнула, ломаясь на части. Сквозь пролом хлынул свет — прямой, жестокий, как расплата. Валек взревел от чистого, первобытного ужаса. Дым вырвался из его рта, кожа начала трескаться, осыпаться, как обугленная скорлупа. — Ну что, жжется, сука? — заорал Джек, отступая. — Вот тебе твоя вечность на медленном огне! Последний вскрик, нечеловеческий и помещение озарила яркая вспышка и хлопок, словно от фейерверков. Вампир взорвался: сажа, зловонный пепел посыпался на пол бурой взвесью. В воздухе повис тошнотворный запах гари и вампирских останков. Кроу вытер лицо тыльной стороной ладони, задыхаясь. — Вот дерьмо, — пробормотал он. Свет с крыши пробивался сквозь пыль и копоть. В воздухе висела тугая и плотная тишина. Охотник всегда любил этот момент: когда бой заканчивался и вокруг вдруг воцарялось спокойствие. Его сердце стучало в ребрах, как чужое. Нервное, живое. — Конец, — подтвердил он. Джек медленно обвёл взглядом пространство вокруг, пытаясь уловить малейший признак движения. — Джен, малышка... — голос был хриплым, измождённым. — Всё кончено. Выходи. Он увидел её не сразу. Между ящиками, под массивным столом, среди обломков и опрокинутых стульев заметил тень. Лицо было уткнуто в колени, волосы сбились, а на лбу, словно клеймо, чернела засохшая метка из его крови. Чтобы приблизится, ему пришлось сесть на корточки. — Эй, — сказал он мягко, на выдохе. — Давай, всё позади. Она приподняла голову, но не ответила. Только смотрела. Глаза, полные тревоги, искали в его лице что-то: приговор или прощение. Он подал руку. Пальцы дрожали чуть заметно. — Всё хорошо, — добавил он. — Обещаю. Она вылезала медленно, почти ползком. Джек чуть приблизился, и, как только смог дотянуться, подхватил её под талию и одним резким, уверенным движением вытащил на свет. Поставил перед собой, крепко удерживая за плечи, как будто проверял: цела ли, дышит ли, не дрожит ли. К его удивлению, в ней не было ни детской растерянности, ни истерики, только смертельная ясность. Словно она уже всё решила. Голос немного дрогнул. — Ты теперь... убьёшь меня? — прошептала она. Он смотрел на неё и вдруг понял: она вышла из своего укрытия не за спасением. Она вышла за приговором, приняв, что может умереть от его руки. Больше того — была уверена в этом. Ему стало не по себе. Никогда не обещал быть мягким, но в этот момент он впервые понял: вся эта дистанция, вся холодная ирония — всё это сработало. Она ждёт. Не с мольбой, не с капризом, а с тихой, неизбежной решимостью. — С чего это вдруг? — поинтересовался охотник. — Я ведь… — ее голос почти сломался. — Я ведь вампир. Он усмехнулся. — Если бы все вампиры были такими, как ты… у меня бы работы не осталось. Слова звучали легко, почти шуткой, но внутри у него было пусто. Он выдохнул, словно этим выдохом пытался остаться в себе. — Послушай. Это важно, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я обещал отвести тебя в безопасное место и отведу. Всё забудется. Со временем... Джек замолчал, пожевав губами, мысли метались: ни покоя, ни ясности. Только голые факты, простые и беспощадные, как пуля в упор. Её чутьё — не интуиция, а инстинкт. Ловкость — не от тренировок, от природы. Спокойствие — стальное, чужое. Такое не даётся детям. Такое не даётся просто так. В ней уже что-то было. Сильное. Не её. Не человеческое. Он не чувствовал жалости. Ни к ней, ни к себе. Он чувствовал — расчёт. Холодный, честный, привычный. Она могла вырасти в бойца. Может, не сразу, но это был вопрос времени. И он знал, что сможет довести. Научить. Направить. Защитить, если потребуется. Уничтожить, если станет опасна. Это был его крест. Но не сегодня. Сегодня — только выбор. Простой. Личный. Один раз и навсегда. Он вздохнул медленно, будто вытягивал из себя этот воздух с усилием: — …но, если хочешь, можешь остаться со мной. Он знал, что нельзя обещать ей то, чего не сможет сдержать. Знал, что обнадёживать — значит обмануть. Поэтому сказал прямо, без лести, как всегда, говорил в бою, когда от слов зависело, кто выживет. — Я вряд ли стану тебе хорошим отцом, — продолжил охотник, глядя ей в глаза. — У меня нет для этого ни привычки, ни мягкости, ни опыта. Только дорога, пыль, оружие и список имён, которые давно не зовут. Он замолчал на секунду. Потом добавил, чуть тише: — Но я постараюсь быть хорошим другом. Она отвела взгляд к выходу. За его спиной тянулась пустая мертвая улица. Она стояла молча, сдвинув плечи, будто немного съёжилась, не от холода, а от нерешительности. Взгляд скользнул по треснутой мостовой, по фонарю с ржавым основанием, потом снова на него. На Джека. Не в упор, не дерзко, из-под ресниц, чуть с опаской. — Навсегда? — тихо уточнила она. Неуверенность в голосе едва тлела, не от страха быть отвергнутой, а от страха поверить. Слово было слишком большим. Слишком настоящим. А он… он не выглядел как тот, кто подпишется под «навсегда». Не нежный. Не добрый. Но он был. Он спас. Он стоял. Джек кивнул. Коротко. Без лишних слов. Просто, точно. Как обещают то, что нельзя нарушить. — Тогда я хочу с тобой, — сказала она. Спокойно. Будто подписала присягу. Он выдохнул через нос, коротко, медленно, и едва заметно кивнул. Протянул руку в привычном жесте рукопожатия, которым он обычно скреплял очередной контракт. Чётко, по правилам, но пальцы замерли в воздухе, и он вдруг понял: не так. Не с ней. Вместо рукопожатия он осторожно положил ладонь ей на плечо, чуть притянул без нажима. Она без сопротивления сделала крошечный неуверенный шаг. Он обнял её. Не резко. Не формально. Не как щит. Как человека. Она не обмякла в его руках, не уткнулась в грудь. Она просто стояла. Джек держал её крепко, чуть сильнее, чем хотел. Руки, привыкшие к стали, к крови, к отдаче оружия — держали не автомат, не арбалет, не крест. Держали её. Он вынес ее на руках из проклятого склада, как из ада, ступая через пепел, кровь, останки их ночного кошмара. На улице солнце уже разливалось по камням — ровное, золотое, слишком мирное для того, что здесь только что произошло. Пели птицы, и всё казалось нереально спокойным и чертовски живым. В воздухе висел лёгкий дым и запах гари, словно город ещё не понял, что ночь кончилась. Джек подошёл к грузовику, поставил девочку у капота: — Жди тут. Она кивнула. Не задала ни одного вопроса. На земле валялся его пистолет, будто сам ждал руки владельца. Кроу, прихрамывая, подошёл, поднял, щёлкнул затвор. Пальцы машинально проверили магазин — патроны на месте. Надёжно. Из кузова послышался лёгкий скрип. Он почувствовал это кожей: Монтоя. Спиной, без взгляда, без звука. Джек вставил магазин обратно. Обернулся спокойно, без суеты. Энтони стоял как человек, пришедший с повинной. Джек не поднимал оружие, он просто смотрел. Ждал: слов, объяснения. Или движения, чтобы нажать на спуск. — Ты дерьмово выглядишь, Монтоя. Напарник кивнул. Ни капли возражения. Просто принял. Затем медленно, как будто давая шанс остановить его, потянулся к ручке водительской двери. — Ты куда собрался? Тот не обернулся. Только сказал, глядя куда-то вперёд: — На юг. Слова прозвучали спокойно, но в них не было ни иронии, ни надежды. Только точка. Как будто решение уже вынесено. В разговор вмешался Адам, вскинув обрез. — Ни с места, — отчеканил он. Голос звонкий, чистый, будто выстрел. Монтоя напрягся, обернулся, но не сделал ни шага, ни попытки к бегству. Вместо этого он спокойно достал револьвер и направил на священника. — Падре… — сказал Джек и в его голосе появилась острая нота. — Не заставляй меня выбивать из тебя дерьмо. Отойди. Падре не сдвинулся. Прицел был точный. глаза смотрели жёстко, но не безжалостно. — Он вампир, Джек! — крикнул он, не отводя взгляда. Босс стоял между ними, как нож в перекрестье. — Знаю, — сказал он спокойно, но с глухой тяжестью внутри. — И знаю, что делать. Он перевёл взгляд с одного на другого, осторожно поднял руки и подошёл ближе, встав между Монтоей и дулом. Он стоял прямо. Без угрозы. Без защитной бравады. Просто — выбор. — Правило номер один, — произнёс он, и голос его стал ниже. — Если твоего напарника укусил вампир… никогда. Никогда не оставляй его в живых. Адам стоял, как вкопанный, сжимая обрез. Он смотрел охотника и не узнавал. Джек Кроу, тот самый, поборник охотничьего кодекса, до последней запятой, теперь сам шёл против первого правила. Нарушал его хладнокровно, намеренно, без тени сомнений. Адам тяжело сглотнул. Он был потрясён, словно предали не принцип, а его самого. И всё же опустил обрез. Энтони выдохнул. Он держался, но видно было: внутри его разъедает зараза. Он опустил револьвер, словно устал держать его столько времени. — Я больше не охотник, Джек, — произнёс он, голос был хриплым, но ровным. — Кроме того… у вас тут работы выше крыши. Он кивнул в сторону площади. Там всё ещё тлел пепел, ветер гонял клочья сажи, и в воздухе стоял запах выжженной смерти. — Ей придётся прятаться от солнца, — напомнил босс. — А тебе — гнать через границу под покровом ночи. — Успеем, — тихо отозвался тот. И было видно: не врёт. Он уже всё продумал. — Когда она укусила тебя? — спросил Джек. — Два дня назад, — он чуть улыбнулся, почти по-дружески. — И всё это время я защищал твою задницу. Монтоя всё ещё смотрел на него, будто ждал, не прощения — просто признания. Охотник не стал отводить взгляд. — Защищал, — подтвердил он. — Я должен тебе эти два дня. Он чуть обернулся к Адаму. — Что скажешь, падре? Тот стоял, не шелохнувшись. Потом медленно вскинул подбородок, всматриваясь в каждого из них, взвешивая не решения, а последствие. — У вас два дня, — сказал он, не сдерживая недовольства в голосе. Джек подошёл ближе, лицом к лицу. Смотрел на Монтою, как на цель. Без вражды, но с тяжестью, от которой кровь стынет в жилах. — Куда бы ты ни поехал, — выдохнул он, — я найду тебя. Загоню в угол. И убью. И тебя, и её. Он не повысил голос. Но каждое слово легло, как груз. Не как угроза — как предрешенная судьба. Друг медленно кивнул. Принял без страха, но и без гордости. Глаза у него были прозрачные, выжженные изнутри и будто бы влажные. Он всё понял и знал цену своей свободы. Джек обнял Монтою скупо, по-мужски, быстро, без слов, как обнимают брата перед дорогой, из которой не возвращаются. Пальцы сжались коротко, крепко, честно. Энтони бросил взгляд на девочку. Она стояла рядом, настороженно, но без страха. Он шагнул к ней ближе, снял с шеи старый медальон и передал ей без слов. Как будто оставлял что-то важное, что нельзя унести с собой. Затем залез в кабину джипа. Двигатель взревел, и через секунду машина сорвалась с места в пыль, в горизонт, в никуда. Прочь от охоты, прошлого, прочь от всех чёртовых правил. Кроу не смотрел ему вслед. Он просто опустил руку на плечо малышку, легко, будто проверяя, всё ли цело и повел прочь. Адам шагал рядом, устало положив обрез на плечо. — Ну что ж, — сказал Джек, не сбавляя шага. — Пора снова спасать мир. Падре? Адам задержался на полшага, вскинул бровь, кивнул: — Думаю, да. — Нас осталось двое. Ну, два с половиной, — буркнул охотник, глянув на Дженни. — Нет, мистер Кроу, — отозвался Адам. — Нас больше. Бог всегда с нами. И тогда Джек впервые за всё утро улыбнулся. Настоящей, редкой улыбкой — сухой, сдержанной, но из самых глубин. — Тогда силы равны. Они двинулись вперёд по разбитой улице, где ветер шевелил пепел и щёлкал осколками стекла в рамах. Шли туда, где всё началось — к центральной площади. Там больше не было ни обряда, ни вампиров, ни страха. Только пепел, цветы и утро. И тишина, в которой можно было наконец выдохнуть.