Глава девятая: «Прошлое Хён Ли»

«그 나쁜 XX 때문에 네가 울고 있어»—

«Из-за этого плохого парня ты плачешь»—

«That XX— из сольного альбома One of a Kind— G-dragon»

***

Прошло ровно три дня с того момента, как Кимберли стояла перед ним на коленях — прямо в луже, под проливным дождём, с глазами, полными отчаяния. Хён Ли не мог спать. Он ворочался на своей дорогой постели, смотрел в потолок, считал минуты до рассвета — и не мог отделаться от одного и того же воспоминания, которое вгрызалось в мозг, как голодный пёс. Он отказал ей. Девушке, которая два года назад вытащила его из такого дерьма, из какого не вытаскивают. Которая не побрезговала, не отвернулась, не прошла мимо. Хён Ли сел на кровати, опустил босые ноги на тёплый пол с подогревом. Квартира — просторная, светлая, с панорамными окнами на Сеул — была доказательством того, как сильно изменилась его жизнь. Хорошая работа в IT-компании. Стабильный доход. Сбережения. Он даже машину купил — подержанную, но чистую, без единой царапины. Всё это появилось у него благодаря ей. А он отказал. — Какой же я мудак, — прошептал он, закрывая лицо руками. Перед глазами снова всплыл тот вечер. Дождь. Её мокрое лицо. Её пальцы, вцепившиеся в его штанину с такой силой, что костяшки побелели. Её голос — надломленный, хриплый: «Прошу, Хён Ли! Одолжи мне один миллион вон... Я отдам, обещаю! Клянусь своей жизнью...» Он покачал головой тогда. Сделал шаг назад. Сказал что-то про «яму» и «не хочу падать вместе с тобой». И ушёл. Просто ушёл, оставив её одну под дождём. — Она вытащила меня, — сказал он вслух, и слова прозвучали горько, как исповедь. — А я даже руки не протянул.

***

Октябрь 2022 года. Сеул.

Университетская столовая.

12:05

В большой столовой стоял привычный гул — студенты, разбившись на группки, обедали, смеялись, листали телефоны, готовились к парам. За окном моросил мелкий осенний дождь, барабаня по стеклу, а внутри было тепло, пахло острым супом ттоккук и жареным кимпапом. Кимберли сидела за дальним угловым столиком, уткнувшись в потрёпанный учебник по международному праву. Перед ней стоял поднос с нетронутым рисом и овощами — еда уже остыла, но ей было не до того. Под глазами залегли тени после очередной бессонной ночи, которую она провела, выслушивая пьяные претензии матери по телефону. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого уже выбились светлые пряди. Она машинально помешивала палочками суп, даже не замечая, что делает. — Кимберли! Голос раздался так неожиданно, что Кимберли вздрогнула и выронила палочки. Те со стуком покатились по столу, одна упала на пол. — О боже, прости! — Е Рин тихо засмеялась, присаживаясь напротив, и ловко подхватила упавшую палочку. — Я не хотела тебя пугать! Ты чего такая дёрганая? Паранормальных съёмок пересмотрела? — А? Нет... — Кимберли потёрла глаза, пытаясь стряхнуть с себя задумчивость. Взгляд сфокусировался на лице Е Рин — красивом, свежем, сияющем так, будто она только что сошла с обложки журнала. — Привет. Задумалась просто. — Я заметила, — Е Рин поставила свой поднос — аккуратный, с фруктами, лёгким салатом и коробочкой яблочного сока — и устроилась напротив, закинув ногу на ногу. На ней была безупречно выглаженная форма: ни складочки, ни морщинки, юбка ровно на два пальца выше колена — строго по уставу, но при этом удивительно элегантно. Тёмные волосы струились по плечам, а в ушах поблёскивали крошечные золотые гвоздики. — Ты последнее время сама не своя. Я за тобой наблюдаю. — Наблюдаешь? — Кимберли неловко усмехнулась и подняла упавшую палочку с пола, вытерев её салфеткой. — Звучит как-то жутковато, если честно. — Ну, не в смысле сталкера, дурочка! — Е Рин игриво стукнула её по руке сложенным веером из салфетки. — Просто... ты всегда такая тихая. Сидишь одна. Даже когда вокруг люди, ты всё равно как будто отдельно. Я понять не могу — тебе здесь не нравится? Или у тебя что-то случилось? Дома, может? Кимберли опустила взгляд. Разговор пошёл не в то русло, куда ей хотелось бы. Она вообще не привыкла говорить о себе — тем более с такими девушками, как Е Рин, у которых жизнь наверняка была похожа на сказку: богатая семья, никаких долгов, никаких пьяных матерей, никаких кредиторов, которые звонят по ночам и угрожают сломать ноги. — Всё нормально, — сказала она, пожав плечами. — Просто... семестр тяжёлый. Устаю. Е Рин смотрела на неё долгим, изучающим взглядом, чуть прищурившись. Потом вдруг сказала: — Врёшь. — Что? — Кимберли подняла глаза. — Врёшь, говорю. — Е Рин подпёрла подбородок изящной ладонью и склонила голову набок, разглядывая собеседницу так, будто та была любопытной головоломкой. — У тебя под глазами синяки, как будто ты неделю не спала. Ты ешь через силу. На вопросы отвечаешь уклончиво. Если бы я тебя не знала, подумала бы, что ты шпионка под прикрытием. Ты вообще в порядке? Ну, честно? Кимберли молчала, переваривая сказанное. Никто и никогда не спрашивал её «в порядке ли ты» вот так — пристально, искренне, без дежурной вежливости. От этого стало тепло и тревожно одновременно. Ей захотелось рассказать всё — про мать, про долги, про то, как она считает каждую вону, про то, что иногда ей кажется, что она вот-вот сорвётся и больше не встанет. Но она не могла. Не имела права грузить чужих людей своими проблемами. — Я справляюсь, — наконец ответила она, и это была полуправда. — Правда. Просто бывает тяжело. — Ладно, не хочешь — не говори, — Е Рин не стала давить, и Кимберли была ей за это благодарна. Вместо этого девушка вдруг оживилась, подалась вперёд и заговорила совсем другим тоном — лёгким, заговорщицким, полным предвкушения: — Но у меня есть кое-что, что поднимет тебе настроение. Серьёзно. Гарантированно. Или деньги назад. — Звучит как реклама дешёвого шампуня, — хмыкнула Кимберли, невольно улыбнувшись. — Ой, шампунь — это скучно. Я про другое. Слушай сюда, — Е Рин облокотилась на стол и заговорила тише, хотя вокруг и так никто не слушал: — Не против пойти со мной, с Кан Соён и Ли Джиён в самый крутой клуб Сеула? — Клуб? — Кимберли нахмурилась и отложила палочки. — Я не... — Стой, дай договорить! — Е Рин выставила ладонь вперёд, прерывая возражения. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. «Я не люблю танцевать, у меня нет одежды, я не умею веселиться». Всё это ерунда, Ким. Полная ерунда. Клуб — это не только танцы. Это музыка, люди, атмосфера. Это возможность на пару часов забыть обо всём, что тебя грызёт. Побыть не студенткой, не дочерью, не кем-то там ещё — а просто собой. Понимаешь? Кимберли смотрела на неё, и в груди что-то слабо шевельнулось. Давно забытое чувство. Азарт? Любопытство? Желание быть «просто собой», а не той, кто тащит на себе неподъёмный груз? — Давно ты стала психологом? — спросила она, пытаясь скрыть, что слова Е Рин попали в цель. — С того момента, как увидела тебя в первый раз и подумала: «Этой девушке нужно больше веселья в жизни», — парировала та с улыбкой. — Тем более, ты же всего лишь год у нас, держу пари — ты не была в этом клубе! — Я вообще ни в каких клубах не была. Ни в Корее, ни в Америке. Я не клубный человек. — Вот! — Е Рин торжествующе подняла указательный палец. — Тем более надо идти! Надо исправлять это досадное упущение. У тебя что, был план прожить всю жизнь и ни разу не сходить в клуб? Так, знаешь ли, нельзя. Это преступление против молодости. — Серьёзно? Преступление против молодости? — Кимберли тихо рассмеялась. — Ты сама это придумала? — Только что, — Е Рин гордо вскинула подбородок. — И я считаю, это гениально. Ну так что? Ты идёшь? Кимберли всё ещё колебалась. Она представила себя в клубе — громкая музыка, толпа незнакомых людей, вспышки света, чужая энергия, от которой она отвыкла. Часть её хотела отказаться, сославшись на усталость, учёбу, что угодно. Но другая часть — та, которая помнила, каково это: быть молодой и свободной, — хотела согласиться. И Е Рин, с её лёгкостью, с её смехом, с её доброй настойчивостью, делала отказ почти невозможным. Она глубоко вздохнула. — Ладно. Убедила. Я пойду. — Да! — Е Рин издала тихий, но очень радостный победный писк. — Я знала! Я знала, что ты согласишься! Ты не безнадёжна, Кимберли Мейсон! Ты вовсе не безнадёжна! — Не кричи на всю столовую, — Кимберли оглянулась, чувствуя, как краснеет. Пара студентов за соседним столом обернулись на шум. — На нас смотрят. — Пусть смотрят. Мне нечего скрывать, — Е Рин уже копалась в своей лакированной сумочке с золотой застёжкой. Через секунду она извлекла оттуда небольшую тёмно-синюю визитку и протянула её Кимберли. — Вот. Здесь адрес и название. «Eclipse». Знаешь, что это значит? — Затмение, — перевела Кимберли, разглядывая картонку. — Мрачноватое название для клуба. — Зато атмосферное. Говорят, у них там потолок как звёздное небо — прямо как в планетарии. И музыка отличная — не только это дурацкое техно, но и нормальные треки, под которые можно танцевать, а не дёргаться, как под током. Кимберли покрутила визитку в пальцах. Картонка была гладкой, дорогой, с серебряным тиснением. Адрес — где-то в центре, в районе Каннам. Далековато от её квартиры, но ничего. Доедет. — Начало в десять, — напомнила Е Рин и встала, забирая поднос. Движения у неё были плавные, как у танцовщицы. — И не опаздывай. Ты вечно опаздываешь. — Я не вечно опаздываю! — Ким, ты на прошлую пару опоздала на пятнадцать минут. И на позапрошлую. И на вводную лекцию профессора Кима в начале семестра, когда все только знакомились. — В тот день поезд задержали, — буркнула Кимберли, скрещивая руки на груди. — Конечно, поезд, — Е Рин подмигнула ей, и в этом жесте было столько обаяния, что обижаться было невозможно. — Так я тебе и поверила. В общем, жду. В десять. У входа. Если опоздаешь — штрафная: ты покупаешь мне коктейль. Договорились? — Договорились. Я не опоздаю. — Посмотрим. Е Рин развернулась и пошла к выходу из столовой, цокая каблучками по плитке. Несколько парней за соседними столиками проводили её взглядами — один даже забыл донести ложку до рта. А она шла так, будто весь мир принадлежал ей, и это не было высокомерием — это была просто данность. Кимберли проводила её взглядом и снова посмотрела на визитку. Тёмно-синяя, с серебряными буквами. «Eclipse». Затмение. — Ну что ж, — пробормотала она себе под нос, убирая картонку в карман рюкзака. — Хотя бы посмотрю, как выглядят звёзды. Даже искусственные. Она улыбнулась — впервые за долгое время — и почувствовала, как внутри что-то тихонько оттаивает. Возможно, Е Рин была права, и иногда нужно просто идти. Не думать. Не взвешивать. Не бояться. Просто идти

***

Тем же днём. Клуб «Eclipse».

23:56

Кимберли не ожидала, что клуб окажется таким. Огромное помещение, залитое неоновым светом — синим, фиолетовым, розовым. Музыка била по ушам так, что сердце подстраивалось под ритм басов. Танцпол был забит людьми — они двигались единой массой, как живой организм, пульсирующий в такт мелодии. Где-то наверху, на балконе, сидели VIP-гости — с бутылками шампанского и кальянами. Воздух пах сладким парфюмом, потом и чем-то ещё — едва уловимым, химическим, что витал в тёмных углах, где собирались компании по три-четыре человека. — Ну как тебе?! — крикнула Е Рин, перекрикивая музыку. Она была великолепна в своём серебристом платье, с волосами, уложенными в голливудские волны. Рядом с ней Кан Соён и Ли Джиён уже пританцовывали, держа в руках коктейли цвета заката. — Я... тут очень громко! — крикнула Кимберли в ответ. Она чувствовала себя неуклюжей в своём чёрном топе и джинсах — единственном приличном, что нашлось в шкафу. — Привыкнешь! — Е Рин схватила её за руку. — Пошли танцевать! Они влились в толпу. Кимберли двигалась неуверенно, скованно, но постепенно музыка сделала своё дело — ритм проник под кожу, плечи расслабились, голова начала покачиваться в такт. Е Рин подбадривала её, показывая смешные движения, и вскоре Кимберли уже смеялась, забыв о долгах, о матери, обо всём. — Я отойду! — крикнула она через пару песен, чувствуя, что вспотела и хочет пить. — В туалет! Е Рин кивнула, уже увлечённая разговором с каким-то парнем в дизайнерской рубашке. Кимберли выбралась из толпы и пошла вдоль бара, высматривая указатель с силуэтом женщины. Вокруг мелькали лица — смеющиеся, пьяные, возбуждённые. Кто-то целовался прямо у стены, кто-то спорил с барменом, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку — явно под веществами. Она почти дошла до туалета, когда её кто-то схватил за лодыжку. Кимберли вздрогнула и опустила взгляд. На грязном полу, прислонившись спиной к стене, сидел парень. Молодой — может, двадцать, может, двадцать пять. Худой, почти тощий, с ввалившимися щеками и тёмными кругами под глазами. Одет в помятую футболку с логотипом какого-то бренда, которая явно стоила дорого — когда-то, до того, как её хозяин превратился в это. Рядом валялся пустой шприц — пластиковый, маленький, от инсулиновой ручки. На внутренней стороне локтя темнели следы уколов. — Девушка... — прохрипел он на корейском, но с каким-то странным акцентом — то ли пусанским, то ли вообще иностранным. — У вас есть... немного денег? Совсем чуть-чуть... Кимберли замерла. Сердце пропустило удар. Она смотрела на него — на этого незнакомого парня, который поднял на неё мутные, расширенные глаза. Глаза, в которых не было ни надежды, ни страха — только бесконечная усталость. Та самая усталость, которую она видела каждое утро в зеркале. Та самая, которая накрывает, когда понимаешь, что жизнь — это не подарок, а наказание. — Ты... что ты здесь делаешь? — спросила она тихо, приседая рядом. — Ты в порядке? — В порядке? — он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Детка, я уже год как не в порядке. Если у тебя есть деньги — помоги, а нет — проходи. Не задерживайся. Здесь таких, как я, много. Кимберли огляделась. Вокруг действительно было несколько таких же — потерянных, грязных, сидящих по углам. Кто-то спал, кто-то что-то шептал себе под нос. Охрана клуба их не трогала — видимо, платили достаточно, чтобы закрывать глаза. — Я могу помочь, — сказала она, сама не понимая, что делает. — Не деньгами. По-другому. Ты хочешь выбраться? Он уставился на неё так, будто она говорила на незнакомом языке. — Чего? — Выбраться. Из этого. — Она указала взглядом на шприц. — Ты же не хочешь умереть здесь? В этом клубе? Как бродячая собака? Парень моргнул. Что-то дрогнуло в его лице — то ли обида, то ли злость, то ли слабый проблеск того человека, которым он был до наркотиков. — Тебе какое дело? — спросил он хрипло. — Ты кто вообще? Ангел? Социальный работник? — Я — Кимберли, — просто ответила она. — А ты? Он молчал долго — секунд десять, а потом вдруг сказал: — Хён Ли. — Хорошо, Хён Ли. — Она протянула ему руку. — Если ты хочешь выбраться, я помогу. Но только если ты сам захочешь. Я не потащу тебя силой. Он смотрел на её руку — тонкую, с коротко подстриженными ногтями, без маникюра. Руку, которая не боялась прикоснуться к грязи. Которая протягивалась к нему так, будто он не был отбросом. Будто он всё ещё был человеком. — Почему? — прошептал он. — Почему ты это делаешь? — Потому что я знаю, каково это — когда никто не протягивает руку, — ответила Кимберли, и в её голосе не было ни пафоса, ни жалости — только простая, честная правда. Хён Ли схватился за её руку. Его пальцы были холодными, липкими от пота, но хватка оказалась сильной — сильнее, чем можно было ожидать от такого истощённого тела. — Помоги мне, — выдохнул он. — Пожалуйста. Кимберли кивнула. — Тогда пошли.

***

Три месяца спустя.

Клиника «새로운 삶».

Кимберли сидела в белом коридоре, пахнущем лекарствами и хлоркой. Рядом жужжал автомат с кофе, но ей не хотелось пить — во рту и так был металлический привкус тревоги Дверь палаты открылась, и вышел Хён Ли. Он был другим. Совсем другим. Щёки округлились, глаза прояснились, исчезла та мутная пелена, которая делала его похожим на утопленника. Волосы — чистые, подстриженные. Одежда — простая, но свежая. Он больше не походил на бродягу — он походил на человека. — Привет, — сказал он, садясь рядом. Голос был тихим, но твёрдым. — Привет. — Кимберли повернулась к нему. — Как ты? — Чистый. Три месяца. — Он усмехнулся, но в усмешке не было радости — скорее удивление. — Я не думал, что смогу. Честно. Я думал, что умру там. В том клубе. Или в подворотне. — Но ты не умер, — мягко сказала Кимберли. — Только благодаря тебе. — Он посмотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы — первые слёзы за долгое время. — Ты даже не знала меня. Ты могла просто пройти мимо, как все. Почему ты не прошла? Кимберли пожала плечами. — Наверное, потому что я сама хотела бы, чтобы кто-то не прошёл мимо меня. Хён Ли долго молчал, переваривая её слова. Потом сказал: — Я отработаю. Каждую вону, которую ты на меня потратила. Я найду работу, я выкарабкаюсь. И я верну тебе долг. — Не нужно, — покачала головой Кимберли. — Просто живи. Это всё, что мне нужно. Он не ответил, но в глубине души уже дал себе слово. Слово, которое сдержит. Слово, которое однажды разобьётся о дождливый вечер и просьбу о помощи, на которую он ответит отказом.

***

Год спустя. Наши дни.

Хён Ли стоял у окна своей квартиры, глядя на ночной Сеул. Город сиял миллионами огней — равнодушных, холодных, красивых. Где-то там, среди этих огней, была Кимберли. Возможно, прямо сейчас она сидела на асфальте, выпрашивая деньги у кого-то другого. Или стояла на коленях перед очередным кредитором. Или... «Или с ней случилось что-то плохое», — подумал он, и от этой мысли внутри всё похолодело. Он не знал, где она и что с ней. Но чувство вины, которое грызло его последние три дня, превратилось в липкий, удушающий страх. Страх за неё. За девушку, которая когда-то протянула ему руку, не побрезговав его грязью. За подругу, которую он предал своим отказом. — Я должен её найти, — сказал он себе твёрдо. — Я должен узнать, где она. Он схватил телефон и начал набирать номер Кимберли. Гудки. Длинные, бесконечные гудки, которые обрывались механическим голосом автоответчика. Он сбрасывал и набирал снова — раз, другой, третий. Ничего. Абонент был недоступен, и от этого молчания в трубке веяло чем-то жутким, ледяным, как сквозняк из могилы. — Чёрт, — выдохнул Хён Ли, проводя ладонью по лицу. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он прошёлся по комнате, пытаясь унять дрожь в руках. Телефон в его ладони казался неестественно горячим. В голове роились мысли — одна страшнее другой. А что, если кредиторы? А что, если она попалась тем самым людям, которым должна восемьсот миллионов? А что, если... Он остановился. Сделал глубокий вдох. И набрал другой номер. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом трубку сняли, и в ухо ударил раздражённый, заплетающийся женский голос: — Алё? Какого хрена ты звонишь в такое время? Ты вообще знаешь, который час? Хён Ли поморщился. Челси Мейсон. Мать Кимберли. Он узнал этот голос — прокуренный, хриплый, вечно недовольный. Таким голосом разговаривают люди, которые давно махнули на себя рукой. — Миссис Мейсон, — начал он, стараясь говорить спокойно. — Это Хён Ли. Друг Кимберли. — А, этот, — в трубке послышался шум — кажется, Челси перевернулась на кровати, сбросив пустую бутылку на пол. — Который наркоман? — Бывший наркоман, — поправил он, сжимая челюсти. — Я пытаюсь найти Кимберли. Она не отвечает на звонки уже несколько дней. Где она? Челси фыркнула — звук получился мокрым, отвратительным, словно у неё был заложен нос. — А я откуда знаю? Эта дрянь свалила из дома, ничего не сказала. Бросила меня. Больную мать. Представляешь? — её голос сорвался на театральные рыдания, но тут же стал снова жёстким. — Она отдала последние сто тысяч вон и свалила. Чтоб её... — Сто тысяч? — перебил Хён Ли, чувствуя, как внутри поднимается волна непонимания.. — Откуда у неё они? Вы спашивали её об этом? Пытались найти? — А зачем? — Челси даже не пыталась скрыть равнодушие. — Она взрослая девочка. Приползёт обратно рано или поздно. Всегда приползала. Куда она денется? Никому она не нужна, кроме меня. А деньги...Девочка ртом поработала. Взрослая уже. Деньги кончились уже...— она сделала паузу.—Слышишь, ты, бывший наркоман? Может, займёшь? Она говорила, у тебя есть. Хён Ли закрыл глаза. В висках стучало. Он представил Кимберли — ту самую, которая сидела с ним в клинике, которая держала его за руку, пока его ломало, которая говорила: «Просто живи». И эта женщина, её мать, даже не пытается её искать. — У меня нет денег для вас, миссис Мейсон, — сказал он тихо. — И если с Кимберли что-то случится.. — Ой, брось, — Челси зевнула прямо в трубку. — Ничего с ней не случится. Она живучая. Как таракан. Вся в меня. В трубке раздались короткие гудки. Она сбросила трубку. Хён Ли стоял, сжимая телефон так сильно, что пластик жалобно скрипнул. Гнев, страх, отчаяние — всё смешалось в один горячий ком, который душил, не давал дышать. Он хотел закричать. Хотел ударить кулаком в стену. Но вместо этого он снова взял себя в руки — как учили его в клинике, на сеансах терапии. Медленный вдох. Медленный выдох. Пауза. Ещё вдох. «Я найду её. Найду. Чего бы мне это ни стоило». Он не знал, с чего начать. Но он знал людей, которые могли знать. Хён Ли снова схватил телефон и набрал третий номер — на этот раз старого знакомого, с которым они вместе работали в IT-компании, пока тот не уволился и не открыл своё дело. Человека, у которого были связи в самых разных кругах — от полиции до частных детективов. — Юнхо? Слушай, мне нужна твоя помощь. Срочно. Очень срочно. Он говорил быстро, сбивчиво, глотая слова. Рассказал о Кимберли — как она пропала, как не отвечает на звонки, как её собственная мать понятия не имеет, где она. Юнхо слушал молча, не перебивая, и только в конце спросил: — Ты уверен, что она не просто уехала? Ну, знаешь, бывает — хочется исчезнуть, никого не предупреждая. — Она не такая, — твёрдо сказал Хён Ли. — Она бы предупредила. Хотя бы меня. Даже после того, как я... — он осёкся. — Даже после всего. Она не могла просто исчезнуть. Юнхо помолчал. Потом ответил: — Ладно. Я свяжусь с парой ребят. Частный розыск, неофициально. Пришли мне её фото, последний известный адрес, места, где она бывала. Всё, что есть. — Спасибо, — выдохнул Хён Ли. — Я заплачу сколько нужно. Любые деньги. — Не надо денег, — отрезал Юнхо. — Ты меня когда-то выручил. Считай, я возвращаю долг. Хён Ли положил трубку и опустился на диван. Ноги не держали. Он смотрел в стену, но видел не обои с геометрическим узором, а лицо Кимберли — такое, каким оно было в день их знакомства. Решительное, упрямое, с огоньком в глазах. И другое лицо — из недавнего прошлого. Мокрое от дождя и слёз, с мольбой, на которую он ответил отказом. — Я найду тебя, — прошептал он. — Я найду тебя и всё исправлю. Клянусь. На следующий день он уже стоял в офисе Юнхо — небольшом, заставленном папками и мониторами. Там же были двое мужчин из агентства — крепкие, молчаливые, в тёмной одежде. На столе лежала распечатанная карта Сеула, исчерченная маркерами. — Её нет ни в одной больнице, — докладывал один из них, сверяясь с планшетом. — В полиции заявлений о пропаже тоже нет. Мы проверили все публичные камеры в районе её дома — последняя запись показывает, как она выходит из подъезда. Было около одиннадцати часов ночи. Она была одна. С рюкзаком. — Куда она пошла? — Хён Ли подался вперёд. — К метро. Дальше камеры её не засекли. Слишком большое расстояние. Но она села на поезд в сторону центра. — В центре она могла пойти куда угодно, — мрачно заметил Юнхо. — Но мы сузили круг. У тебя есть информация о её долгах? Хён Ли замялся. Он не хотел выдавать тайны Кимберли, но сейчас было не до щепетильности. — Она должна крупную сумму. Очень крупную. Кому именно — я не знаю. Но я знаю, что кредиторы угрожали ей. — Ясно, — детектив что-то пометил на карте. — Тогда мы проверим известных ростовщиков в Сеуле. Возможно, её где-то держат. Или она прячется. — Ищите везде, — голос Хён Ли дрогнул. — Подземные переходы, ночлежки, бары, клубы. Везде, где может оказаться человек, которому некуда идти. — Мы найдём её, — пообещал детектив. — Это вопрос времени. Хён Ли кивнул, но внутри у него всё обрывалось. Он понимал, что время — это то, чего у Кимберли может не быть. Дни тянулись бесконечно. Поиски продолжались, но результатов не было. Кимберли исчезла — бесследно, без единой зацепки. Будто растворилась в шумном, многолюдном Сеуле, который поглощал тысячи таких же потерянных душ каждый день. А Хён Ли не спал. Он сидел ночами, глядя на телефон, и ждал звонка. Ждал новостей. Ждал чуда. И ненавидел себя за тот дождливый вечер, когда он сказал «нет».