Глава восьмая: «Третья игра»

Следующий день наступил быстро — слишком быстро, будто сама ночь торопилась уйти, испугавшись этого места. Кимберли почти не спала. Сон обходил её стороной, словно боялся прикоснуться к человеку, от которого пахло чужой жестокостью. Она крутилась на койке, вздрагивая от каждого шороха. Пальцы то и дело сжимали край одеяла, а глаза обшаривали темноту, выискивая невысокий силуэт. Каждый скрип половицы, каждый чей-то кашель или стон во сне заставлял её сердце проваливаться куда-то в желудок, а потом подскакивать к горлу колючим комком. Она боялась, что Нам Гю снова придёт. Что снова сядет на край кровати, продавит матрас своим весом и начнёт говорить — тихо, ядовито, проникая под кожу хуже любого ножа. Она проснулась за тридцать минут до того, как по всему холу заиграет музыка. Просто открыла глаза и уставилась в белый потолок, чувствуя, как где-то внутри медленно, вязко, словно смола, растекается страх. Холодный. Липкий. От него не спрятаться под одеялом, не убежать в туалет, не вымолить пощады у солдат в розовом. Этот страх был глубже всего этого — он пустил корни прямо в сердце. Слова Нам Гю крутились у неё в голове, как заезженная пластинка, которую невозможно выключить. «Ты — моя». Кимберли прикрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникло его лицо — слишком близко, так, что она чувствовала его дыхание. Этот запах. Дешёвый табак, смешанный с кислым потом, и что-то ещё — химическое, лекарственное, отдающее горькой пластмассой. Она сглотнула, и горло отозвалось болью — будто туда всё ещё давили чьи-то пальцы. — Он сказал, что я его?.. — прошептала она одними губами, даже не голосом — выдохом. — Он что, считает меня своей собственностью? Брови Кимберли сошлись на переносице. Сначала это была растерянность — горькая, почти детская. Та самая растерянность, которую чувствуешь, когда предаёт тот, от кого ты ждал хотя бы равнодушия, но не удара. Потом внутри что-то щёлкнуло. Повернулось. Вспыхнуло — пока ещё робко, слабо, но уже горячо. — Идиот, — выдохнула она, и в этом слове было больше яда, чем во всём, что Нам Гю наговорил ей за ночь. Но злость быстро уступила место другому чувству — тягучему, изматывающему, как подъём в гору без остановок. Отвращение. Не к нему даже — к себе. К своему страху, к своему молчанию, к тому, что она позволила ему сидеть на своей кровати и гладить себя по голове, как послушную собаку. К тому, что она не ударила, не закричала, не вцепилась ногтями в его самодовольное лицо. «Почему я молчала? — спросила она себя. — Почему я просто лежала и слушала?» Ответ пришёл сразу — гадкий, честный, как пощёчина: «Потому что я боюсь. Потому что он прав. Я — трусиха». От этой мысли стало тошно. К горлу подкатила горечь — не та, что бывает от голода или жажды, а та, что рождается где-то в груди, расползается выше, душит без предупреждения. Она стиснула зубы так сильно, что заныли скулы. Синяк на лице отозвался тупой, ноющей болью — напоминание. Подарок. Клеймо. Кимберли лежала и слушала сопение и храпы других людей. Этот звук был почти успокаивающим — доказательство того, что жизнь здесь ещё теплится, пусть и такая жалкая, запуганная, дрожащая. Кто-то всхлипывал во сне — тихо, жалобно, как брошенный щенок. Кто-то скрипел зубами — долго, противно, до мурашек по спине. Кто-то разговаривал — обрывки фраз на незнакомых языках, бессвязные, полные отчаяния. Это общежитие никогда не спало по-настоящему — оно лишь притворялось спящим. «Ещё четыре дня», — подумала Кимберли, и эта мысль рухнула на неё бетонной плитой. Четыре дня этого чёртова ада. Четыре игры. Четыре раза, когда она будет стоять на стартовой линии и смотреть на таймер, отсчитывающий секунды до выстрела. Четыре раза, когда её сердце будет колотиться где-то в горле, а ноги — прирастать к полу. Четыре раза смотреть на тела тех, кто не справился. «Я могу не дожить, — вдруг поняла она, и эта мысль была странно спокойной. Не панической, не истеричной — просто факт. — Я могу умереть здесь. И никто даже не вспомнит моего имени». Кимберли медленно повернулась на бок, поджала колени к груди — ту самую позу, в которой провела почти всю ночь. Тело болело — каждое движение отдавалось в мышцах, в синяках, в разбитой губе, которая всё ещё саднила. Но физическая боль была почти приятной — она отвлекала. Заглушала ту, что грызла изнутри. Она обхватила себя руками. Тонкие пальцы сжались на острых плечах. «Я не хочу быть чьей-то. Я не хочу быть слабой. Я не хочу, чтобы он был прав». Слёзы снова подступили — горячие, солёные, горькие от бессилия. Она зажмурилась изо всех сил, пытаясь загнать их обратно, туда, откуда они пришли. Нельзя плакать. Не здесь. Не сейчас. Если она заплачет — значит, он победил. Значит, он действительно сломал её. «Я не сломаюсь, — сказала она себе. — Я не дам ему». Пальцы сжались крепче — ногти впились в кожу через ткань кофты, оставляя маленькие полумесяцы. Боль помогла. Немного. Чуть-чуть. Ровно столько, чтобы перестать дрожать. Кимберли открыла глаза и уставилась в стену. Где-то там, за серым бетоном, была жизнь. Свобода. Будущее, ради которого стоило терпеть. Ради которого стоило притворяться сильной, даже когда силы кончились. Даже когда внутри всё кричало от страха и боли. Даже когда хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть. «Четыре дня, — повторила она. — Это не так много. Я смогу. Я должна». Она не верила себе до конца. Но это было единственное, что у неё осталось.

В огромном холле зажёгся свет — резкий, неестественно белый, ударивший по глазам так, что несколько человек на койках застонали, накрывая головы одеялами. Металлические ворота с лязгом отъехали в сторону, и в помещение вошли солдаты — пятеро, все в одинаковых розовых комбинезонах, с чёрными масками, на которых белели геометрические фигуры. Круг. Треугольник. Квадрат. Они двигались синхронно, без единого слова, толкая перед собой высокие металлические тележки с пластиковыми контейнерами. Завтрак. Третья партия еды за три дня, в этот раз что-то новое: булка — белая, мягкая, чуть сладковатая — и коробочка молока с нарисованной улыбающейся коровой на боку. Никаких объяснений. Никаких «приятного аппетита». Только лязг тележек, только стук пластиковых подносов, только шарканье сотен ног по бетонному полу. Тело Кимберли ныло. Синяк на скуле пульсировал тупой, монотонной болью, стоило только повернуть голову. Разбитая губа за ночь покрылась тонкой корочкой, которая треснула, когда она зевнула, и на языке появился металлический привкус крови. Она осторожно спустила ноги с койки. Холодный бетон обжёг босые ступни. В голове было пусто и гулко — ни мыслей, ни планов, только одна чёткая команда: «Встать. Идти. Делать вид, что ты в порядке». Путь до туалета был коротким, но каждый шаг отдавался болью в колене — том самом, разбитом ещё до игр, на мокром асфальте Сеула, когда она стояла перед Хён Ли. С тех пор прошло четыре дня, а синяк до сих пор не сошёл — только из фиолетового стал желтовато-зелёным, как старое яблоко. В женском туалете было пусто — все ещё стояли в очередях за завтраком или только просыпались. Кимберли зашла в кабинку, сделала свои дела, потом подошла к раковине и опёрлась о неё обеими руками, опустив голову. Холодная вода из крана текла с тихим шипением. Она набрала полные ладони и плеснула в лицо — раз, другой, третий, пока кожа не онемела. Затем подняла глаза на зеркало. Из отражения на неё смотрела чужая женщина. Бледная до синевы. С запавшими щеками. С тёмными кругами под глазами — такими глубокими, что они казались нарисованными углём. Синяк на скуле расплылся на пол-лица — чёрный в центре, фиолетовый по краям, с жёлтыми разводами, уходящими к виску. Губа — разбитая, припухшая, с тёмной корочкой запёкшейся крови. Кимберли осторожно коснулась скулы пальцем — и тут же сморщилась, зашипела сквозь зубы, втягивая воздух: — Блядь... — выдохнула она, зажмурившись. — Как же больно, сука. Она постояла так ещё минуту, пережидая волну боли, потом вытерла лицо бумажным полотенцем — грубым, серым, напоминавшим наждачную бумагу — и вышла в общий зал. В зале уже выстроились очереди. Длинные, извивающиеся, как змеи, они тянулись от тележек с едой до самого центра холла. Люди стояли молча, с серыми лицами, с пустыми глазами. Никто не разговаривал. Только тихий гул шагов, только шелест одежды, только редкие покашливания. Кимберли встала в ближайшую очередь — за двумя женщинами лет сорока, которые тихо перешёптывались о чём-то своём, и пожилым мужчиной с номером 067 на спине. Очередь двигалась медленно, но никто не жаловался. Все понимали: это единственная еда, которую они получат до вечера. Солдат в маске с квадратом протянул ей пластиковый поднос, его глаз не было видно из-за маски. Булка в целлофане. Молоко в картонной коробочке. Солдаты не разговаривали — таковы были правила. Ни «доброго утра», ни «приятного аппетита», ни единого лишнего слова. Они были не людьми — функциями. Винтиками в огромной смертельной машине. Кимберли взяла поднос, кивнула больше себе, чем солдату, и пошла к ступеням, где сидела её «команда». Она заметила их издалека. Они сидели на тех же ступенях, что и вчера, — словно это место уже стало их территорией, маленьким островком в море незнакомцев. Каждый был занят своим делом, и со стороны они выглядели почти как друзья. Почти. Танос, развалившись на ступеньках, как король на троне, что-то вдохновенно бубнил Нам Гю. Его фиолетовые волосы — грязные, немытые, торчащие во все стороны — придавали ему сходство с безумным попугаем. Он активно жестикулировал, сверкая разноцветными ногтями, и говорил, говорил, говорил без остановки — судя по обрывкам фраз, которые долетали до Кимберли, он в десятый раз пересказывал свои строчки из рэпа, который, скорее всего, сам даже не писал. Нам Гю сидел рядом, подперев голову рукой, и делал вид, что слушает. Его глаза были полуприкрыты, челюсть слегка отвисла — то ли от скуки, то ли от того, что он принял очередную таблетку. Но на самом деле он не слушал. Его взгляд был прикован к другому. Кое-чья фигурка приближалась к ним, и он следил за ней, как голодный пёс следит за раненой кошкой, — с холодным, расчётливым интересом, от которого у нормального человека мурашки пошли бы по коже. Сэ Ми и Мин Су сидели чуть в стороне, отдельно от парней. Они тихо разговаривали — точнее, говорила в основном Сэ Ми, а Мин Су слушал, иногда вставляя короткие, робкие реплики. О чём был разговор — не разобрать, но оба иногда смеялись. У Мин Су смех был тихий, застенчивый — он прикрывал рот ладонью, будто стесняясь собственного веселья. А Сэ Ми смеялась, запрокидывая голову, не стесняясь никого. Её смех был единственным живым звуком в этом мёртвом холле. Когда Кимберли подошла ближе, Сэ Ми первая заметила её. Она тут же перестала смеяться, но не от страха или неприязни — наоборот. Её лицо осветилось мягкой, тёплой улыбкой, глаза блеснули радостью узнавания. — Ким! — она призывно похлопала ладонью по ступеньке рядом с собой. — Садись. Как ты?— Сэ Ми оглядела её синяк и губу.— Дерьмово выглядишь. Но ты всё равно красавица. — И тебе привет, — ответила Кимберли, уголки губ чуть дрогнули в слабой улыбке. Она опустилась на ступеньку рядом с подругой, стараясь не морщиться от боли в колене. — Спалось хреново. Кровати тут — просто сказка. Особенно если ты с синяками на пол-лица. — Угу, — согласилась Сэ Ми, сидя в раслабленной позе. — У меня тоже спина болит, будто меня всю ночь палками били. Эти матрасы — просто издевательство. — Здравствуй, Кимберли, — тихо произнёс Мин Су, слегка наклоняя голову. Его щенячьи глаза смотрели на неё с беспокойством — чистым, неподдельным, почти детским. — Тебе... тебе уже лучше? Синяк, он... он всё ещё большой. Очень большой. — Нормально, Мин Су, — ответила она мягче, чем обычно. — Уже не так больно. Почти. Спасибо, что спрашиваешь. Мин Су кивнул, но тревога в его глазах никуда не делась. Он смотрел на неё так, будто перед ним сидела не просто знакомая, а что-то хрупкое, драгоценное, что нужно оберегать. Нам Гю, не поворачивая головы, скосил глаза в её сторону. Он смотрел на неё молча, исподлобья, с ленивой, пренебрежительной усмешкой. Таблетка, которую он, видимо, принял недавно, начала действовать — зрачки расширились, движения стали более расслабленными, но взгляд остался тем же: острым, цепким, как рыболовный крючок. — А, явилась, — бросил он громко, перебивая Таноса на полуслове. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Что, красавица, всю ночь не спала? Кошмары мучили? Кимберли не удостоила его взглядом. Она взяла булку, разорвала целлофан и откусила маленький кусочек. Жевать было больно — разбитая губа саднила, но она не показывала виду. — Ой, да ладно тебе, — Нам Гю откинулся назад, опираясь локтями о ступеньку. Его ухмылка стала шире, обнажив зубы. — Чего молчишь? Язык проглотила? Раньше ты была более разговорчивой. Или синяк на рожу давит? Сэ Ми напряглась. Её спина выпрямилась, как струна. — Заткнись, а? — сказала она резко. — Человек только пришёл. Дай пожрать спокойно. — А я что? — Нам Гю развёл руками с притворной невинностью. — Я ж ничего такого не говорю. Просто интересуюсь. По-дружески. — По-дружески? — Кимберли наконец подняла глаза и посмотрела на него в упор. Её голос был ровным, но в нём звенел лёд — тот самый, опасный, который предшествует буре. — С каких пор ты мне друг? А? Я пропустила момент, когда мы перешли на «дружеский» тон? — Ой, какие мы гордые! — Нам Гю картинно схватился за сердце. — Слышишь, Танос? Она думает, что может выбирать, с кем дружить. А тут, между прочим, выбирать особо не из кого. Ты уж определись, сладкая. — Я тебе не сладкая, — отрезала Кимберли. — И не твоя. И уж точно не «детка». Если у тебя память от таблеток отшибло, могу напомнить. Бесплатно. — Ого! — Нам Гю громко рассмеялся, но смех вышел натянутым, как верёвка, готовая лопнуть. В его глазах промелькнуло что-то тёмное. — Смотри, Танос, она ещё и кусается! Может, нам её на цепь посадить, чтобы не бросалась на людей? — А тебя на цепь не пробовали посадить? — парировала Кимберли, отрывая ещё кусок булки. — Говорят, бешеным псам помогает. И намордник не помешал бы. Будешь меньше лаять. Сэ Ми поперхнулась молоком и закашлялась, пытаясь скрыть смех. Мин Су опустил голову, пряча улыбку, но плечи его предательски дрожали. Нам Гю перестал улыбаться. Его лицо застыло, превратившись в маску, и только желваки заиграли на скулах — быстро, нервно, как поршни. — Слышь, ты, тварь, — произнёс он медленно, с расстановкой, и каждое слово падало, как капля яда. — Думаешь, если тебя один раз отметелили, то ты теперь самая дерзкая здесь? Героиню включила? Думаешь, тебе за это медаль дадут? — Думаешь, если ты наркоман, то тебе всё можно? — Кимберли даже не моргнула. — Ошибаешься. Наркота — это не оправдание быть мразью. Нам Гю резко подался вперёд, его рука дёрнулась, но Танос выставил ладонь перед его грудью, останавливая. — Спокойно, спокойно, бро, — проговорил он с ленивой усмешкой, но в голосе слышалась сталь. — Ты чего разошёлся с утра пораньше? У нас тут, вообще-то, завтрак. Семейная трапеза. Не порть аппетит дамам. — Эта дама, — Нам Гю ткнул пальцем в сторону Кимберли, и рука его дрожала от злости, — сейчас договорится. Я ей язык-то укорочу. — Укоротишь? — Кимберли усмехнулась и отпила молока, не сводя с него глаз. — Ты сначала свой член найди, а потом уже угрожай. Герой хренов. — Ах ты... — Всё! — Танос хлопнул в ладоши так громко, что несколько человек из соседней очереди обернулись. — Объявляю перемирие. Вы двое — просто пороховая бочка, честное слово. Он повернулся к Кимберли, и его лицо расплылось в широкой, белозубой улыбке — той самой, которая, как он, видимо, считал, действовала на девушек безотказно. Сейчас, при дневном свете, его внешность была ещё более нелепой, чем в полутьме зала: фиолетовые волосы сальными прядями падали на лоб, разноцветные ногти блестели — синий, красный, зелёный, фиолетовый, жёлтый, — а золотой крест на шее болтался поверх кофты, внутри позвякивали таблетки. — Кимберли, baby, — протянул он, подсаживаясь ближе, и его колено коснулось её бедра. — Не обращай внимания на этого придурка. У него с утра настроение плохое. Ломка, наверное. Но я-то в порядке. Я-то всегда в порядке. Скажи честно, ты как? Синяк не болит? Могу подуть, если хочешь. Говорят, у меня целебное дыхание. — Целебное дыхание? — Кимберли прищурилась, сдерживая смех. — Это что за новая порода бреда? — О, ты просто не пробовала! — Танос подмигнул ей. — Я, между прочим, в своей прошлой жизни был шаманом. Или целителем. Или рэпером. Не помню точно, но что-то из этого. В любом случае, моё дыхание лечит. Особенно красивый girls с разбитыми губами. Хочешь, прямо сейчас попробуем? — Отвали, Танос, — Кимберли легонько толкнула его локтём, но без злости — скорее по привычке. С этим придурком невозможно было говорить серьёзно. — У тебя изо рта воняет таблетками и вчерашним ужином. — Разве? — он картинно поднёс ладонь ко рту, подышал и принюхался. — Ну, может, немного. Но это не таблетки, baby. Это аромат победителя. Winner. Запомни его. Мы ещё выйдем отсюда, и тогда я приглашу тебя на ужин. В ресторан. С настоящей едой. Не с этими булками, — он брезгливо ткнул пальцем в её поднос. — Ты меня приглашаешь на ужин? — Кимберли подняла бровь, не скрывая сарказма. — Здесь? Сейчас? В аду? — А чем не место для романтики? — Танос обвёл рукой холл, как будто показывал ей дворец. — Посмотри вокруг: уютные серые стены, интимное освещение, вооружённая охрана для приватности. Идеальное свидание! Лучше, чем в дорамах, я тебе отвечаю. Сэ Ми не выдержала и засмеялась в голос, уже не скрываясь. Мин Су тоже позволил себе тихую улыбку. — Ты невыносим, — сказала Кимберли, качая головой, но уголки её губ дёрнулись вверх. — Я знаю, — гордо ответил Танос. — В этом моё обаяние. Но если серьёзно, — он вдруг перестал улыбаться и посмотрел на неё почти осмысленно, — ты держись, ладно? Нам ещё выбираться отсюда. И без твоего острого языка нам будет скучно. Кимберли кивнула. На мгновение что-то человеческое промелькнуло в глазах Таноса — не наркомана, не хвастуна, а просто парня, который тоже боится и тоже хочет жить. Но через секунду это исчезло, снова скрытое маской вечного шута. — Ладно, народ, — он снова откинулся на ступеньки, закинув руки за голову, — наслаждайтесь завтраком. Скоро опять игра. Танос должен быть в форме. Танос должен быть готов. Танос... — Заткнись, — хором сказали Сэ Ми и Кимберли. Танос только рассмеялся, а Мин Су, набравшись смелости, тихо добавил: — Пожалуйста. Нам Гю за всё это время не проронил ни слова. Он сидел молча, ковыряя булку пальцем и даже не пытаясь её есть. Его взгляд был прикован к Кимберли — тяжёлый, буравящий, полный такой ненависти, что, казалось, воздух вокруг него дрожал. Но она больше не обращала на него внимания. Она ела свою булку, пила молоко и слушала, как Сэ Ми рассказывает забавную историю о том, как однажды её бабушка в деревне приняла соседского поросёнка за реинкарнацию покойного дедушки. — ...и носилась за ним по всему огороду с ленточкой, чтобы повязать на шею! — Сэ Ми драматично взмахнула рукой, изображая бабушку. — Кричала: «Ёнхо, вернись! Ёнхо, это же я, твоя жена!» А поросёнок визжал так, будто его резали! Кимберли смеялась — тихо, осторожно, чтобы не тревожить разбитую губу. Но это был настоящий смех. Живой. Тёплый. Первый за долгое, очень долгое время. Завтрак закончился через полчаса. Солдаты снова вошли в холл — на этот раз чтобы собрать пустые подносы. Они двигались бесшумно, своей обычной механической походкой, собирая пластик и остатки еды. Никто из них не произнёс ни слова. Никто даже не посмотрел на игроков. А потом раздался голос из динамиков — всё тот же, мелодичный, ласковый, как у стюардессы перед авиакатастрофой: — Внимание, участники. Третья игра начнётся через тридцать минут. Просим всех собраться в центре зала для дальнейших инструкций. Тридцать минут. Кимберли допила молоко и смяла пустую коробочку в кулаке. Внутри снова похолодело. Смех закончился. Теперь начиналось то, ради чего они все здесь собрались. Танос, что-то бубня, крикнул: — Ну что, команда, — сделал он паузу, вставая. — Пора.