Глава 4. Бабушка

Как фаталисты верят в неотвратимость судьбы, так и Сэм был готов поверить в злой рок. Если бы нечто не убежало в погреб, он бы решил, что чёрная полоса, тянущаяся за ними со смерти отца, никогда не остановит своей стремительной разлиновки. Но явившееся ночью существо, если не подтвердило, то точно подсказало Сэму, что опасаться нечего. По крайней мере им с девочками.       Бетти и Милли отделались лишь лёгким испугом — Сэм сказал им, что это была бродячая собака, беспрепятственно проникнувшая в дом по той простой причине, что он, сильно устав, забыл запереть калитку и двери. Грувер же, ставший жертвой нападения жестокого духа, едва не вытряс из Сэма душу, допытываясь, его ли это рук дело.       — Я здесь ни при чём! — восклицал Сэм, пытаясь вырваться из железного захвата Грувера. — Я сам не знаю, что это!       — Ах ты, щенок! Всё ты знаешь! Погляди, что ты наделал: твоё чудище едва не отняло мне ногу!       — Клянусь: это не я!       — Тогда откуда оно взялось?! Ты натравил его на меня! Ты решил избавиться от меня, ты, маленький ублюдок!       — Я маг, но не негодяй!       Описываемая выше сцена происходила на заднем дворе, так как Грувер, до смерти перепуганный, выбежал из дома, за ухо прихватив с собою и Сэма.       Полагая, что находится в безопасности, Грувер вскрикнул, когда ни с того ни с сего ночную тишь прорезал внезапный порыв ветра, спугнувший с размашистых ветвей вяза стаю ворон. Пронзительное карканье птиц в обычное время совершенно не трогающее Грувера, едва не сделал ему сердечного удара. Он выпустил Сэма и, озираясь вокруг такими испуганными глазами, что на них налились слёзы, то хватался за сердце, то — за голову.       Ветер трепал братьям волосы и раздувал развешенное на верёвке бельё.       — Останови это! — истерично воскликнул Грувер. — Сейчас же останови!       — Я ничего не делаю! — отвечал Сэм.       Грувер, насколько хорошо мог знать Сэм, никогда не выглядел так трусливо. Эта поразительная перемена в нём натолкнула мальчика на мысль о том, что, возможно, он зря его боялся. «Неужели Грувер и впрямь трус? — не без удивления подумал Сэм. — Как только он столкнулся с тем, что сильнее его, забоялся; а как на нас с девочками нападать — он тут как тут».       Оказывается, Грувер ещё не пропил такое полезное чувство, как страх, ведь именно он понудил его одёрнуть руку, когда она самопроизвольно потянулась к воротнику рубашки Сэма. Грувер понял: трогать брата ни в коем случае нельзя, если не хочешь схлопотать ещё одно нападение нечисти. Потому он оставил всякую попытку надавать Сэму оплеух, вместо этого ослеплённый ужасом выбежал за калитку и со всех ног припустил прочь — в сторону города.       Сэм было погнался за Грувером, однако сёстры, оставшиеся одни в доме, представляли для него куда большую ценность, чем человек, доставивший ему столько боли.       — Господи, как же ты надоел! — Сэм махнул рукой в сторону нерадивого братца.       Стоило ему произнести эти слова, как ветер тотчас стих. Сэм вопросительно огляделся по сторонам — мол, ну и что это было? Тишь да гладь. Пожав плечами, он запер калитку и отправился в дом.       Больше Сэм не чувствовал никакого страха. Он знал, что существо, явившееся из погреба, не опасно. Напротив — таким образом, оно пыталось защитить их. Не совсем так, как хотелось бы Сэму, точнее — совсем не так, как ему хотелось, а только существо не желало зла ни ему, ни девочкам. Будь это так, оно бы напало и на них, но не прокралось бы мимо гостиной, целенаправленно продвигаясь к Груверу. Существо возмутило скверное поведение последнего и оно прогнало его, на что имело полное право. Ведь если Сэм не ошибся, то существо являлось не кем иным, как духом дома.       На следующее утро мальчик, прекрасно выспавшийся и отдохнувший, принялся за приготовление подношения. Если он хотел, чтобы дух дома стал его другом, то ему следовало достойно возблагодарить его за оказанную «заботу» и сделать это правильно. Вторгнувшись в погреб без подарка, Сэм бы показал себя с крайне дурной стороны.       Он вытащил из ящика в шкафу, в котором хранил изношенные рубашки, распушившиеся чулки и старое белье, клочок плотной ткани, ранее служившей обивкой стула. Все эти тряпки Сэм предусмотрительно хранил на случай, если придется что-то залатать. Из найденного лоскутка он сшил маленький чехол с кармашком, который закрывался на пуговицу. После Сэм встал перед зеркалом, перекинул волосы, стянутые в хвост, на плечо и аккуратно срезал прядку. Оставив её на столе, Сэм медлил, потому что настала самая нелёгкая часть процедуры: нужно было пролить на прядку три капли крови. Обычно, когда Сэм ранил пальцы во время готовки, ему никогда не было больно — неумышленно ведь никогда не больно, — а тут следовало отварить себе кровь самому. Сэм так долго простоял, приложив лезвие ножа к пальцу, что у него вспотели руки. «Если я не сделаю этого сейчас, — сказал он себе, — дух разозлиться и на нас». Глубоко вздохнув, Сэм зажмурился и сделал надрез. Это оказалось не так уж и страшно. Подставив палец над срезанной кудряшкой, Сэм окропил ее тремя каплями крови, отчего она поменяла свой русый цвет на темный, и слиплась. Уложив её в чехол, Сэм также смазал кровью и пуговицу.       — Девочки! — позвал он, пряча кармашек за спиной.       Бетти и Милли тотчас же явились на зов — ещё бы, Сэм звал их из кухни, значит, приготовил что-нибудь вкусненькое. Предвидев, что сёстры, скорее всего, проголодаются — как известно, дети понимают друг друга лучше, чем иной раз их понимают взрослые, — Сэм заварил чай из последних оставшихся засушенных ягод и листьев мяты, которые бережно сохранил и привёз из самого Бристоля.       Хотя жили они бедно и были сиротами, хотя домик их был утлый и требовал ремонта, хотя из-за учрежденной Грувером анархии в доме царила угнетающая атмосфера, а сердца тузило беспокойство, Сэм прививал девочкам хорошие манеры и учил правилам, так необходимым в благопристойном обществе. Чаепития входили в их число; причём совершались, должно быть, даже чаще, чем в зажиточных домах на террасах перед благоухающими садами и простирающимися за горизонт угодьями, и охотнее, чем порою исполняются изнеженными роскошной жизнью особами, для которых чаепития — всего лишь традиция. Чай на время согревал и наполнял пустующие желудки детей. Ещё — позволял приятно провести время за какой-нибудь занимательной беседой.       — Мне нужно спуститься в погреб, — сказал Сэм, потягивая чай с истинно английской манерой наслаждения сим ценнейшим для его нации моментом, — там такой бардак — ужас! А вы знаете, как я не люблю, когда в доме грязно, пусть бы даже и в погребе. Следует прибраться. Но вы за мною ни в коем случае не спускайтесь, хорошо?       — Почему? — спросила Бетти.       — Потому что в погребе холодно, не хочу, чтобы вы простудились. Пока за окном еще светит солнце, радуйтесь его теплу. Наступит зима - и вы будете сожалеть, что прозябали со мною в погребе. Погуляйте, повеселитесь.       — А если Грувер объявится?       — Кликните меня, я услышу и сразу же выйду.       Бетти ещё упорствовала, так как совесть сжимала ей грудь и, невзирая на все предостережения брата, велела остаться подле него; зато Милли уже и след простыл — получив разрешение выйти во двор, малышка села на качели и начала раскачиваться с той завидной детской беззаботностью, которую Сэму, увы, оставалось только вспоминать. Ветер сорвал с волос Милли ленточки и растрепал её чудесные белокурые косы. Сэм наблюдал за этой живой картиной с глубоким чувством нежности, несмотря на то что ему снова придется расчесывать спутанные волосы сестры. «Пусть бедная девочка, — думал Сэм, — так рано лишенная матери, радуется этим крохам, которые я могу ей дать».       Он поклялся, что заменит сёстрам отца, которого у них никогда не было, ведь полагал, что настоящий отец — не тот, кто зачал, но тот, кто был рядом со своим чадом, кто поддерживал, проявлял участие и заботу, кто, в конце концов, был прежде другом, чем строгим учителем. Словом, Сэм стремился стать не подобием своего покойного отца, не посредственной его копией, но им самим. Каждый день испытывая тяжёлую физическую усталость, Сэм в тайне радовался ей, полагал её благодатной и даже в некоторой степени приятной. Укладываясь в постель, он чувствовал, что больше не пошевелится до наступления утра: члены словно налиты свинцом, позвоночник — словно отлит из железа; голова еще, правда, сопротивляется сну и полнится беспокойными мыслями, но на них уже не остается сил, ведь изнеможение заняло их место. Но изнеможение Сэм чувствовал не только поздним вечером, ложась в постель, но и на протяжении всего дня: утром у него, к примеру, ломило плечи после того, как он набирал по несколько вёдер воды; днём — горели ноги после мытья полов и уборки двора от осыпающихся листьев; вечером опухали пальцы после стирки и болели большие пальцы после того, как он выжимал бельё.       Да, Сэм бы мог пойти по стопам Грувера и заявить, что не будет, не хочет и не может ничем заниматься — мол, выкручивайтесь, сестрицы, сами! Однако от Грувера Сэма отличало то, что он любил сестёр и был готов пойти ради них на какие угодно жертвы.       …Проводив взглядом удаляющуюся во двор Бетти, Сэм оставил девочек во власти веселья, зажёг лампу и спустился в погреб. Ветхие деревянные ступени надрывно заскрипели под его шагами. Огонёк выхватывал из темноты узкие стены и низкие потолки. По мере нисхождения Сэма в это зияющее темнотою лоно спёртый воздух становился всё более тяжёлым: из тонкой вуали, будто бы наброшенной на чело мальчика, преобразился в плотный занавес. Сэм прочистил горло и поёжился. Из-за резкой смены температуры его кожа покрылась испариной: внизу действительно оказалось очень холодно.       Дойдя до последней ступеньки, Сэм вытянул руку с лампой и внимательно осмотрел помещение. Вдоль правой стены находились полупустые полки, как догадался Сэм, предназначенные для солений и вина. Вдоль левой стены стоял большой стол примерно на десять персон, сверху на него были навалены ящики со всяким хламом: поломанными садовыми принадлежностями, предметами домашней утвари и отколотой посудой. У дальней же стены находилось что-то ещё, чего Сэм при всём желании не смог бы распознать из-за мрака, к тому же — оно было накрыто белой простыней.       — Здравствуйте? — неуверенно сказал он, озираясь по сторонам. — Могу ли я войти?       Вместо ответа или самого появления хозяина, Сэм услышал лишь тишину. Другому бы она показалась враждебной, но мальчик знал: если духи тебя не прогоняют, значит, готовы принять.       Сэм прошёл вперед и остановился в центре погреба. Поставив лампу на пол, он уселся рядом и скрестил ноги по-турецки. Пламя огарка слегка дрогнуло.       Закрыв глаза, Сэм положил перед собой чехол с окровавленной прядкой внутри и сказал:       — Примите мою искреннюю благодарность за то, что защитили нас с девочками.       Сэм старался говорить твёрдо, но лёгкое волнение, как и самый холод, до неузнаваемости преобразили его голос: сделали дрожащим и таким глухим, что он сам едва себя расслышал.       Однако ответ получил.       «Сэмюэл», — раздался хриплый старушечий голос ни то у него над головой, ни то у него в голове. Едва не поддавшись порыву открыть глаза, Сэм вовремя себя остановил: духов нельзя видеть воочию. Только в том случае, если они сами этого пожелают.       — Мэм? — сказал он.       «Мэм? — снова раздался голос, на этот раз показавшийся мальчику насмешливым. — У духов нет пола, дитя».       — В мои намерения вовсе не входило вас оскорбить. Прошу прощения.       «Полноте, меня не обидишь такой ерундой. Ты знаешь, кто я?»       — Не смею знать наверняка, но надеюсь, что не ошибся, приняв вас за духа дома?       «Верно, я — дух дом. Как ты догадался?»       — До переезда в нашем доме также обитал дух, но общался он только с матушкой.       «Ты унаследовал дар от матери?»       — Да, мэм… то есть, сэр… то есть… Как я могу к вам обращаться?       «Право, колдуны до тебя никогда не спрашивали меня об этом. Что ж? У меня было достаточно имён, но мне важно знать твоё мнение об этом предмете, коль уж нам предстоит взаимодействовать друг с другом. Для удобства общения ты должен сказать, что первое приходит тебе на ум, когда ты вспоминаешь мой облик и когда слышишь самый мой голос? Дай честный ответ».       Сэм ни секунды не колебался, когда ответствовал:       — Бабушка.       «Бабушка? — удивился дух. — Как трогательно! Что ж, это будет не так уж и трудно. Теперь, чтобы не сбивать тебя с толку, я стану говорить о себе исключительно в женском роде».       — Надеюсь, вам не доставит неудобства эта перемена?       «Нисколько».       — Значит, я не обидел вас, назвав бабушкой?       «Нисколько, — повторила хозяйка дома. — На такое могут обидеться разве что люди. Вы боитесь стареть, тогда как мы, духи, существа бессмертные и нам нечего страшиться старости».       — Звучит очень мудро…       «Само собой, ведь я — дух. От меня ты узнаешь много того, чего никогда не узнаешь в миру».       — Премного благодарю. Мне многое нужно узнать.       «Что же тебя интересует?»       — Всё!       «Быть может, что-то конкретное?»       — Да, есть кое-что…       «Что же?»       Сэм призадумался. Он сомневался, хочет ли знать, что за злые духи донимают его по ночам. С одной стороны любопытство снедает его, с другой — страх перед тем могущественным, что пытается его уничтожить. «Нет, — подумал Сэм, — утаить такое я не могу. Я должен знать, с чем имею дело». Поэтому Сэм всё рассказал — в мельчайших подробностях описал всё, что чувствует, на что получил ответ, не менее пугающий, чем ожидал услышать:       «Здесь нет ни единого духа, кроме меня».       — Значит?..       «То, что ты видишь и чувствуешь, не более чем недуг, которым страдают люди».       — Но я совершенно здоров.       «Ты пережил следовавшие друг за другом гибель сестры и матери - это большая трагедия и она оставила след в твоей душе».       — Хотите сказать, что я болен… душевно?       «Скорее — ранен. Ты никому не рассказывал об этом?»       — Никому. Как бы я осмелился? Мы и без того опозорены возмутительным поведением Грувера — вся деревня косо смотрит в нашу сторону после того, как мы с девочками искали его ночью. Не хватало ещё, чтобы и вокруг меня начали ходить дурные слухи. А если узнают — боже мой! Да мне либо вызовут экзорциста, либо — что более вероятно, — упекут в Бедлам!       «Для одиннадцати лет ты слишком рассудителен».       — Дело не в возрасте, но во мне самом: я никогда не считал правильным принимать поспешных решений.       «Не в обиду тебе будь сказано, но ты — ребёнок, коего жизнь понудила стать взрослым».       На этих словах в душе Сэма произошёл переполох: в горле встал ком, на глаза, хотя они оставались закрытыми, набежали слезы. И произошло это так стремительно, что он даже не успел запретить себе плакать. «Почему? — спрашивал себя Сэм. — Когда я успел стать таким чувствительным?» Прижав пальцы к глазам, он выжал из них слёзы и сокрушенно сказал:       — Извините, обычно я никогда не бываю таким слабаком…       «Назвать тебя слабаком? — сказала хозяйка дома с почти материнским участием. — Отнюдь, это было бы несправедливо в отношении тебя. Однако же доля правды в твоих словах есть, ибо только слабаки боятся демонстрировать свои чувства честно».       — У нас, если мужчина плачет, значит — слабак…       «Чувства даны людям не для того, чтобы они оделяли их на женские и мужские. Всё в этом мире равно, потому — плачь, дитя, плачь! Исторгни из себя всё, что до сего дня ты пытался сдержать!»       — Некоторым это может быть неприятно…       «Я — не некоторые. Я уже видела твои слезы».       — Так значит, — сказал Сэм, — тогда, во дворе, это были вы?       «Да. Твой брат Грувер поступал с тобой и с девочками в крайней степени бессердечно и жестоко. Ты, верно, теперь боишься меня, я права?»       Сэм вздрогнул.       — Вы правы. Но простите ли вы мне этот испуг, который я испытал сегодня ночью при виде вас? Поверьте, это первое впечатление было вызвано тем, что я всего-навсего человек — существо приземлённое, суеверное и приученное бояться всего, что не похоже на меня самого. Сейчас во мне нет ничего из того, что испытала та моя часть ничтожного человеческого естества. Я испытываю волнение, скорее, оттого, что слышу вас и говорю с вами! Прежде мне не доводилось вести беседу с духами.       «Я наблюдала за твоей семьей с самого вашего прибытия и составила самое благожелательное впечатление о тебе и девочках».       — Благодарю, мне очень приятно это слышать. — Сэм учтиво поклонился. — Знаю, Грувер огорчил вас, но, боюсь, что он сделает это вновь.       «Он — трус. Впрочем, если в нём достанет храбрости снова явиться, я его не пущу. Ему здесь не место».       — Раньше он был другим. Он обязательно исправится, вот увидите!       «Бедное дитя! Этот человек дорог тебе как доброе воспоминание о прошлом, тем не менее он никогда не изменится».       — Я всё же надеюсь. Он ведь мой брат.       «Брат? Нет, Сэм, этот человек не брат тебе. Пусть в жилах ваших течёт одна кровь, но эта кровь не делает вас родными».       — О чём вы?       «О том, что его сердце спокойно в отношении тебя, потому что тебя в нём нет».       — Знаю: он не любит меня.       Хозяйка дома промолчала.       «Ах, к слову, — сказала она после паузы, — извини за пышки — я не устояла перед их ароматом!»       — Это были вы? — Сэм улыбнулся. — Вас, должно быть, возмутила моя истерика? Если бы я знал, что это вы, никогда бы не стал так вопить! Боже, как стыдно… Поверьте: я отнюдь не жадина, но Грувер… он всё делает мне назло, я решил, что это он. Мне очень жаль.       «Признаться, я никогда не пробовала пышек вкуснее».       — Вы мне льстите.       «Духи не умеют льстить».       — Извините… Просто так говорят, когда… ну…        «Знаю. У людей всё так сложно».       — Согласен. А насчет пышек… мы еще испечём и обязательно пригласим вас на чаепитие, если вы не побрезгуете нашим скромным обществом.       На сей раз ответа не последовало. Сэм насторожился.       — Мэм?..        «Условились же, — сказал голос, — что отныне я — Бабушка».       — Извините… Бабушка.        «Духов удивить сложно, однако же у тебя получилось, Сэм! У вас едва хватает средств к существованию, а ты приглашаешь меня на чаепитие?»       — Доброму человеку, ровно как и духу, мы отдадим последнее.       «Я не ожидала, что ты так легко и быстро примешь меня».       — Вы тоже быстро приняли нас. Мы тут всего ничего — две недели как.       «Духу этого вполне достаточно, чтобы составить впечатление о домочадцах».       — Так, значит, вы придёте?       «А ты готов снова меня увидеть?»       — Конечно, готов.       «Тогда открой глаза».       Сэм повиновался.       В нескольких шагах от него стояло то самое существо, что прошлой ночью напало на Грувера. Выглядело оно уже не так зловеще, однако Сэм, чувствительное душевное равновесие которого было сотрясено недугом, невольно испугался. При неверном свете лампы хозяйка дома в его представлении всё ещё выглядела жутко: пристально изучающие его чёрные глаза, отливающая сальным блеском серая кожа, недобрая ухмылка — подлинный ночной кошмар наяву.       Тем не менее Сэм не забыл той тёплой беседы, что только что произошла между ними. В пухлых, почти детских ручках существа он заметил свой кармашек.       — Здравствуйте, — сказал Сэм. Изо рта у него вырвалось облачко пара.       «Что, — сказало существо, не размыкая губ, — не боишься?»       Сэм растерялся.       — Боюсь? Немного… Больше того, что преступил черту. Духам можно вот так показываться людям? Вас не накажут за меня?       «Кто? Я сама себе хозяйка, детка».       — Рад это слышать. Так значит, вы действительно не используете уста, чтобы говорить?       Существо приподняло кустистую бровь.       «Тебя это удивляет?»       Мальчик кивнул.       — Как вы это делаете?       «Я — дух, для меня это — безделица».       — Вот бы и мне научиться!       «Тут учиться нечему, я тебя всему обучу, но прежде — ступай наверх. Не нужно из вежливости со мною тут задерживаться — простудишься».       — Благодарю за заботу, — Сэм потёр плечи, — мне не холодно.       Лицо существа нахмурилось.       «Забыл — духи всё чувствуют?»       — Вас не проведёшь, — сказал Сэм, вставая. — Знаю, вы — хозяйка дома, но я был бы счастлив видеть вас с нами. Вам же здесь, наверное, неудобно?       «Будь мне здесь худо, думаешь, я бы здесь осталась?»       — Ну, хорошо. В общем, мы ждем вас в любое время.       Существо улыбнулось.       «Я приду».       Сэм ещё раз отдал ей поклон, но уже полноценный.       — Будем вас ждать. До встречи!       «До встречи».