Глава 5. Взлёты и падения

С тех пор, как мисс Маршалл заключила с племянником пари, минул год. И пусть ей так и не удалось отыскать ребёнка, который смягчил бы сердце Джонатана, она была рада и тому, что он вернулся к благовоспитанному обществу и возобновил работу над статьями. В доме наконец воцарился порядок: никаких шабашей, пьянства и непотребств. Злым языкам скоро наскучило болтать об измене Сюзанны, неполноценности мистера Маршалла и расторжении их брака, богатые щедроты воображения с лёгкостью позволили им отвлечься на другие, более занимательные предметы.       В тот памятный воскресный день, который положил начало сближению двух описываемых нами семей, мисс Маршалл вернулась от обедни и сидела на террасе за полуденным чаем, не без волнения вспоминая, через что они прошли за минувший год. К счастью, безотрадные думы сии прервал доклад лакея о визите вдовы Уайт. Мисс Маршалл тепло встретила женщину и предложила ей присоединиться к чаепитию. Миссис Уайт, учтиво поклонясь, приняла приглашение и стала рассказывать, как поживают арендаторы. Поскольку у Джонатана не было времени разъезжать по угодьям и осведомляться о судьбе каждого жителя деревни, он попросил быть в курсе дел тётушку Амалию. Таким образом, в конце каждого месяца миссис Уайт приходила к мисс Маршалл делиться последними новостями.       Откуда миссис Уайт всё про всех знала? Одни не имели понятия, другие поговаривали, будто она просто умеет применяться к людям, однако всё было куда проще: вдова имела необыкновенный дар — ей все доверяли. Человечная и внимательная миссис Уайт никого не осуждала, умела хранить секреты и поддержать верным советом. Зная это, мисс Маршалл, выслушав краткий отчёт о каждой семье, откровенно заговорила с миссис Уайт о недавно возникнувшей у неё проблеме:       — Доктора бессильны. Джонатан сердится, что я вообще пускаю их на порог, но в ещё большую ярость его приводит их бездействие. Зимою, когда состояние моей кожи оказалось в особенно критичном положении, мы даже выписали доктора из Лондона, но и он оказался не всемогущ перед моею бедой. Поглядите на это безобразие, миссис Уайт: кожа суха, как пергамент. Ах, к пятидесяти годам я превращусь в совершенную старуху!       — Не отчаивайтесь загодя, мэм, — сказала вдова Уайт. — Вы ещё молоды, не пристало вам гневить Господа подобными восклицаниями. Я постараюсь помочь вашей проблеме.       — Как, миссис Уайт! Неужто вы знаете какое-нибудь средство?       — Сама я не имею в лекарстве ни малейшего понятия, зато юный мистер Ньюман в сём деле дока.       — Мистер Ньюман? Это тот, что переехал из Бристоля в прошлом году?       — Он самый. Точнее — его младший брат Сэмюэл. Старший, Грувер, прошлой осенью покинул Шеффилд.       — Где же он теперь обосновался?       — Сэмюэл говорит, устроился в какую-то судоходную компанию матросом.       — Почему именно матросом? Сколько же ему будет?       — Лет двадцать.       — Он так молод? — удивилась Амалия, случайно громко звякнув чайной ложечкой о блюдце. — Я думала, оба брата уже зрелые люди! Который же год в таком случае младшему?       — Третьего мая исполнилось двенадцать, мэм.       — Ах, да ведь он ещё совсем дитя! Почему же вы раньше не рассказывали мне об этом семействе, миссис Уайт?       — Не рассказывала, мэм?       — Быть может, я была так занята собственной семьей, что совсем не умела слушать о чужих?..       Прошлый год выдался у Маршаллов, как известно, тяжелым. Добрая вдова не хотела обременять помещиков проблемами арендаторов; случись что, они с соседями и сами бы справились с безрассудным Грувером. По крайней мере вдова Уайт так думала.       — Не вините себя, мэм, — виновато сказала она. — Я, должно быть, и вправду никогда не говорила с вами о них, разве что упоминала вскользь. Но поверьте: я всё время держу наших дорогих Ньюманов-Картрайтов в памяти. Подчас мы с вами встречаемся, находим другие темы для беседы да обсуждаем более любопытные события. А они что, они живут себе тихо и скромно, вот я и не упоминаю их, чтобы вы не заскучали. А может, я, дурёха, уже и не помню, что рассказывала, а что — нет?       — Или я уже не помню, что слышала, а что — нет.       — Как бы там ни было, — с примирительной любезностью сказала вдова Уайт, — рано или поздно мы бы всё же о них заговорили.       — Вы правы, миссис Уайт. Но теперь будьте любезны удовлетворить моё любопытство: расскажите же подробнее об этих Ньюманах-Картрайтах! С кем теперь проживает мальчик, если брат ушёл в море? Родителей, как я понимаю, у них нет?       — Да, мэм, дети находятся под опекой бабушки — добрая женщина да, к сожалению, немая.       — Вы сказали, дети?..       — Да, Сэмюэл и две его младшие сестры — Элизабет и Милдред.       — Господи, чего не ожидаешь! — Амалия всплеснула руками. — Как же они справляются?       — Помогаем, чем можем, мэм. Осенью, кажется, в конце ноября, мальчик тяжело занемог лёгкими, так отец Уилфред с разрешения миссис Ньюман взял его к себе — они с женою и дочерью его выхаживали. Пока они трудились в приходе, я приходила за ним присмотреть. Он, знаете, как смышлён в лекарстве? Как только пришёл в себя, научил меня, как быстро жар сбить да кашель ослабить. Я всё под его диктовку делала — почитай, сам себя исцелил. Мистер Роджерс теперь торгует его настойками, так покупателей — хоть отбавляй. На то они со старушкой Ньюман и девочками существуют.       — Право, это совершенно удивительно! Откуда же он так сообразителен в лекарстве?       — Так миссис Ньюман сама знахарка. В силу почтенных уже лет, правда, ни на шаг дома не покидает, разве что во двор выйдет — воздухом подышать; вот мальчика всему и обучила, чтобы тот смог прокормить семью.       — Нашу школу сей юный травник, конечно же, не посещает?       — Когда ему? Нужно заботиться о бабушке и сёстрах.       Амалия тяжело вздохнула и отвела взгляд в сторону. «Что за светлый ум пропадает даром!» — с досадой подумалось ей.       — Я обращусь к нему с вашей проблемой, мэм, — нарушила тяжёлую паузу вдова Уайт.       — Не утруждайте себя, дорогая, — сказала Амалия, накрыв руку вдовы свой, — я сама навещу его. Уж больно вы меня заинтриговали…

***

      Для Ньюманов-Картрайтов также многое изменилось за этот год. После нападения Бабушки Грувер действительно больше не жил в Шеффилде, но и за ум, как всем рассказывал Сэм, не взялся. Вместо таких пошлых вещей, как благоразумие и честность, он ударился в разбой. Сэм узнал об этом, когда Грувер, вернувшись после недельного отсутствия, пригрозил ему такой изощрённой расправой, какая ему и не снилась, если он ещё раз посмеет натравить на него «своего зверя». Отоспавшись, Грувер не сказал с Сэмом ни слова и снова исчез — уже не на неделю, но на целый месяц.       Отныне мальчик жил как на иголках — всё время ждал появления брата в сопровождении шайки головорезов, которых рано или поздно тот бы обязательно привёл, чтобы вытурить детей из дома и выслужиться перед атаманом.       «Если он ещё раз явится, — сказала как-то Сэму Бабушка с ноткою насмешливости в голосе, — и станет угрожать, скажи ему, что в таком случае сдашь его властям. За государственных преступников теперь по сорока фунтов вознаграждения выручить можно».       — Вы так спокойно говорите об этом, Бабушка, — с осторожным укором отвечал Сэм, — как о какой-нибудь безделке. А ведь он — мой родной брат. Я никогда не поступлю так с ним, каким бы скверным человеком он ни был.       «Снова ты за старое!»       — Я не могу иначе.       «Зато он сможет. Этому вероломному существу не ведомы те чувства, которые по-прежнему ещё теплятся в твоей наивной душе».       — Тогда мне тем более не следует угрожать ему доносом. — Сэм натянуто улыбнулся.       Бабушка ничего не ответила — уткнулась носом в вязальные спицы.       Появиться в своём истинном облике она не могла — не хотела напугать девочек, — поэтому, выходя рано утром из погреба, облачалась в миловидную круглую старушку в кружевном чепце, с носом-пуговкой и выпуклой бородавкой на подбородке. Теперь, когда Грувер окончательно покинул деревню, Сэм умолил её взять на себя роль бабушки не только перед сёстрами, но и перед соседями, ведь всё ещё опасался страшной выселки в детский дом. Стань деревенским известно об одинокой жизни Сэма, Бетти и Милли, их без разбирательств передадут в неумолимые руки благотворителей, квакеров или извергов в церковных рясах — Сэм не знал, как положено. Он представлял, что им, как преступникам, скрутят руки, приставят к головам дула пистолей и под конвоем препроводят к глухим железным коляскам без окон. Еще не факт, что их запихнут в одну передвижную кутузку, ведь вероятность очутиться в одном приюте ничтожно мала…       Поэтому тревожность Сэма возросла до размеров паранойи. Боясь и разбойников Грувера и отправки в детский дом, теперь он ни на шаг не отпускал от себя девочек. Даже во двор, казалось бы, огороженный забором, он не отпускал их в одиночку; а ночью просыпался около пяти раз, чтобы удостовериться, лежат ли они рядом. И пусть Бабушка бы не дала детей в обиду, понимала всю степень беспокойства Сэма и соглашалась с подобной осмотрительностью с его стороны.       «Если тебе так спокойней, — говорила она без тени обиды, — пожалуйста, ничего не имею против».       «В конце концов, — думал Сэм, — она всего-навсего дух дома, но не наша личная телохранительница; я и без того потребовал от неё слишком многого…»       Навязчивые страхи Сэма оказались отнюдь не беспочвенны — однажды тихой осенней ночью Грувер появился на пороге дома. Какой-то чужой, грязный, потасканный. Волосы он больше не подвязывал лентой, из-за чего они трепались на ветру и неопрятными чёрными патлами обрамляли загорелое лицо.       Сэм обратился к было разозлившейся Бабушке, чтобы она осталась с девочками, пока он побеседует с Грувером, и братья удалились за дом.       — Чтобы не было нареканий, — деловито сказал Грувер, бросив Сэму под ноги мешочек, почти доверху наполненный гинеями.       Сэм, быстро оправившись от замешательства, взял мешочек и бросил его Груверу в грудь. Тот стоял неподвижно, засунув руки в карманы люстринового кафтана, цвет которого во тьме мальчику так и не удалось различить.       — Мне не нужны твои деньги, — сквозь зубы сказал Сэм.       Грувер лишь прищурился и склонил голову набок. Вдетое в нос кольцо блеснуло в свете луны.       — Что ж? Будь по-твоему. Но потом не говори, что я не предлагал тебе помощь.       — На этих деньгах кровь, и я никогда не приму их.       — Думаешь, деньги водятся у тех, кто занимается честным трудом? Да будет тебе известно: мошна праведников пуста, дорогой братец, тогда как у людей, свободных от предрассудков, золота бессчётное количество.       — Мы с девочками зарабатываем честным трудом — и нам того вполне хватает.       — Потому что вы ещё убогие дети. — Грувер сплюнул сквозь щербинку в зубах, приблизился к Сэму почти вплотную и заговорил вполголоса: — Как только повзрослеешь, поймешь, как ошибался. И тогда я буду столь милосерден, что прощу тебе эту дерзость. Наша семья примет тебя; да и девочкам твоим найдется работка.       Сэм отступил от него на шаг назад.       — Ты опустился на самое дно, Грувер, — сказал он, — и мне больно видеть тебя… таким; слышать то, что я слышу! Хочешь, чтобы тебя упекли в Ньюгейт? Оттуда пути назад нет: либо на виселицу, либо — на плантации в дикую Америку, как же ты не понимаешь? Богом заклинаю, — Сэм снова осмелился подойти к Груверу, взять его за руку и заглянуть ему в глаза, — вернись к справедливой жизни; вернись домой! Мы всё исправим, обещаю!       Грувер резко одёрнул руку, как будто рука Сэма его обожгла.       — Пути назад нет, Сэм.       — Путь всегда есть!       — Не теперь.       Грувер говорил это без единой эмоции как в голосе, так и в лице. Как настоящий головорез, не ведающий жалости. Сэм снова отшатнулся от него. Бабушка была права: этот человек уже не был его братом. Разве, стоя рядом с братом, испытываешь почти животный ужас?       — Вы не только грабите… — прошептал Сэм, чувствуя, как кровь леденеет у него в жилах.       — Да, — подтвердил Грувер, — ещё насилуем и убиваем. Первое приносит удовольствие, второе — дело неизбежное.       Сэма прострелило изнутри сначала холодным уколом недоумения, затем — горячим приступом ярости.       — Да как ты смеешь?.. — сказал он.       — Смею — что?       — Смеешь попирать память сестры этим безжалостным пренебрежением? Ты забыл, как погибла Норма?       — Я помню, ты — забыл.       — Если бы я забыл, оберегал бы девочек, по-твоему?       — Расплачиваешься за ошибку прошлого?       Вопросительно взглянув на Грувера, Сэм ожидал услышать какую угодно пакость, но то, что сорвалось с уст брата, разделило его жизнь на до и после:       — В смерти Нормы виноваты не те, кто её убил, но ты, Сэм.       — Что?..       — Если бы ты не вышел в тот день во двор за своими травками, а она бы не отправилась тебя искать, то была бы теперь жива. Вот та правда, которую я так бережно хранил от тебя всё это время. Ты убил Норму — ты толкнул родную сестру в объятия насильников.       — Нет, это не правда…       — Правда. Один из них поманил тебя к себе, она — увидела и предложила себя вместо тебя. Как считаешь: великая душа или великая шлюха?       — Не смей говорить такого о Норме! — вскричал Сэм, бросившись на Грувера с кулаками. Не успел он войти в раж, как Грувер с лёгкостью выкрутил ему руки, ударил сзади по коленям и пинком отшвырнул на землю.       — Действительно, — сказал Грувер. — Норма знала, на что шла.       Потирая ушибленные локти, Сэм поднялся с земли и с отчаянием воскликнул:       — Всё не так!..       — А как, Сэм? У тебя есть иная версия событий, кроме той, что является правдивой? Норма пожертвовала собой. Но… стоило ли оно того? Погибни ты, всё бы у нас сложилось иначе. Вряд ли мать решилась бы на месть, вряд ли растерзала бы тех ублюдков из-за тебя. Будем честны: к тебе она никогда не благоволила, ты раздражал её милосердные взоры. Смешно, не правда ли? Ты и после её смерти пытаешься ей угодить — ходишь за её детьми. Но знаешь, что я думаю на сей счёт? Что она бы вряд ли оценила твои потуги. Бросай это, к тебе не идёт роль доброго семьянина…       Всплеск адреналина прожёг Сэму грудь, кровь застучала в ушах. Взявшись за голову, чтобы умерить пульсирующую внутри боль, он вполголоса произнёс:       — Уходи… убирайся…       Грувер запихнул руки поглубже в карманы, наклонился к самому лицу Сэма и ухмыльнулся.       — Ни то снова натравишь на меня своего демона?       Однако Сэм его уже не слышал. Яркими вспышками в памяти воскресли обрывки той ночи, которую он изо всех сил старался забыть — избавиться от неё, вырезать из своего сознания, как гнилостный шанкр. Тот первобытный страх, когда три пары здоровенных рук выкручивают тебе члены и уносят прочь, а ты не можешь даже вскрикнуть, потому что рот зажат грубой ладонью. Когда тебя лишают воли и ты уже не принадлежишь себе — ты во власти чего-то могущественного, в десять раз сильнее тебя. Это как в шторм тонуть в море, зная, что уже никогда не выберешься на берег.       Мать убедила Сэма в том, что он лишь послужил приманкой, поэтому он никогда не думал, что его могли убить, если бы Норма не спасла его…       Грувер взял Сэма за воротник рубашки и, притянув к себе, прошептал:       — Убийца. Когда-нибудь ты вспомнить, что у тебя есть брат. И когда это случится — когда ты приползёшь ко мне на коленях, моля о прощении, — я приму тебя, Сэм. Несмотря на всю твою неприязнь ко мне, приму, будь уверен.       — Я не приползу к тебе… никогда…       — Прошлое уже не оставит тебя. Ты уже ступил на кривую дорожку — ты убил Норму.       — Я не убивал Норму.       — Ты убил её. И мать. Всё из-за тебя. Просто ты не хочешь себе в этом признаться. Трус.       Грувер наконец отпустил Сэма и, напевая себе под нос мотив из песенки «Матрос и солдат», вышел за ворота.       Сэм рухнул на колени и разрыдался.       Казалось, никогда ещё вина не впивала своего острия так глубоко ему в грудь. Он возненавидел себя — всё в себе. Чтобы случайно не задеть взглядом своих бесстыжих глаз, продолжающих видеть яркие краски жизни, он даже убрал маленькое зеркальце в прихожей — не к чему смотреть в лицо предателю, он уже наказан тем, что живёт в его теле. Однако Сэму этого оказалось мало. Спустя несколько дней он осознал, что в нём возросла потребность наказать себя — сделать себе так больно, чтобы потерять сознание. Да разве причинив себе физическую боль он искупит вину перед сестрой и матерью? Убить себя, подобно последней, Сэм ни за что бы не осмелился — в отличие от неё в нём ещё не умерло чувство ответственности: как оставить бедных сестёр на произвол судьбы? Сэм слишком любил их и дорожил их жизнями. Как бросить Бетти с её живым чувством юмора и грандиозными идеями? А как бросить маленькую Милли и больше никогда не почувствовать её мягких ручек, обвивающих его шею?..       Поэтому Сэм погрузился в полное безразличие ко всему. Он каждый день вставал с постели, просто чтобы встать, заняться домашними хлопотами и приготовлением настоек. Пусть Грувер и говорил, что мать не оценила бы его стараний в отношении её младших дочерей, он продолжал ухаживать за ними. Даже находил в себе силы улыбаться им через всю ту боль, которая день за днем убивала его. В конце концов своим жалким существованием он был обязан им — если бы не Бетти и Милли, он бы в тот же день, как не стало матери, покончил с собой.       Глубокая меланхолия сказалась также и на здоровье Сэма — из-за потери аппетита он резко похудел, стал серым и медлительным. Соседи было забеспокоились, что юный Ньюман болен, однако он улыбался им и говорил, что всё у них хорошо, а сам думал: «Душа, наверно, умерла. Но есть ли у такого беспощадного убийцы, как я, вообще душа?..»       Это самобичевание продолжалось бы ещё очень долго, если бы Бабушка, сытая по горло неизбывным горем своего хозяина, не вывела бы его за дом и не дала оплеухи такой силы, что Сэм не устоял на ногах.       «Возьми себя в руки, — приказала она, — ты пугаешь девочек!»       — Я убил Норму… — сказал Сэм, закрывая лицо руками. — Я убил матушку…       «Не ты убил их. Он сказал это специально, чтобы ты винил себя в их смерти. Погибнешь — и девочки за тобою последуют! Он придёт за ними и продаст их своей шайке!»       Немного успокоившись, Бабушка присела рядом с Сэмом на корточки и взяв его ладонь в свою шершавую руку, ласково произнесла:       «Послушай, Сэм: что бы он не сказал, всё это не правда. Не был ты нужен тем людям, им нужна была Норма. Если бы ты представлял для них хоть малейшую ценность, они бы тебя не отпустили».       — Вы думаете?       «Я это знаю. Что же до твоей матери — грешно думать, что это ты сподвиг её на самоубийство».       — Он сказал, что матушка никогда не любила меня. Что, если она всегда видела во мне злодея?..       «Мать тебя обожала! Да она ради тебя…» — Тут Бабушка осеклась и только покачала головой: мол, как не стыдно.       — Зачем тогда он так сказал?       «Чтобы ты бросил заботиться о Бетти и Милли и примкнул к нему».       — Что же мне теперь делать?       «Не сдаваться. И духом не падать. Кому ты веришь — мне, которая живёт с тех пор, как зародилась жизнь, или глупому мальчишке?»       — Вам, — угрюмо ответил Сэм.       «Тогда нечего себя изводить понапрасну. Сколько бы я за вами, людьми, не наблюдала, не перестаю удивляться!»       — Чему?       «Странные вы существа: вам только одну обидную вещь скажи, так вы до конца дней своих — поспешу заметить, весьма коротких! — станете по ней убиваться, зато доброе слово мимо ушей пропускаете, сколько бы раз оно не было сказано. — Бабушка поднялась, взяла с лавочки пустые вёдра и протянула их Сэму. — Поди набери воды и успокойся. Я пригляжу за девочками».       Прильнув к груди Бабушки, Сэм поблагодарил её за поддержку и пообещал не быть тем глупцом, что не помнит доброго слова. Правда, так скоро избавиться от меланхолии у него не получилось — слишком глубоко въелась вина. Сэм поплёлся к реке, понурив голову и всё ещё чувствуя себя паршиво.       Кто же мог знать, что буквально через пару минут он на время забудет обо всех печалях, когда увидит на берегу реки девушку, бросившуюся в реку? Будь на дворе лето, он бы, быть может, и не вмешался, но стоял ноябрь — купаться теперь отважился бы только безумец.       — Сумасшедшая! — воскликнул Сэм.       Бросив вёдра и сдёрнув с плеч кафтан, он нырнул за горе-утопленницей и успел вытащить на берег прежде, чем та нахлебалась воды. Правда, вследствие слабости, Сэм едва не утопил их обоих: колдовской энергии, к которой он сразу же обратился, хватило ровно на пятнадцать секунд — затем она безвозвратно иссякла, и пришлось полагаться лишь на энергию природную. Так что, пока Сэм боролся с тяжелыми водами и тащил девушку за собой, ему показалось, что она весит тонну. Но выплыв на берег, мальчик удивился, когда увидел, что его прелестная ноша вполне себе худа. Должно быть, платье, с которого, как с водопада, шумно стекала вода, придало ей столь внушительный вес…       Из-за ледяной воды и усталости у обоих сбилось дыхание.       — Вы живы? — стуча зубами, весь синий осведомился у отплёвывающейся рядом девушки Сэм.       — Жива… — выдохнула та.       Сэм откинулся на траву. Только затем, отдышавшись, встал и, отыскав кафтан, набросил его на плечи бедняжки.       — Зачем ты спас меня? — плача, спросила она. — Кто тебя просил?..       Позволив девушке вдоволь выплакаться, Сэм осторожно спросил:       — Вас кто-то обидел?       — Я предалась греху, — отвечала девушка, — и поплатилась за это. Посмотри на мои губы…       Сэм присмотрелся.       — А что с ними не так? Губы как губы.       Но девушка вновь замолчала, уткнувшись лицом в подтянутые к подбородку колени. Сэм весь продрог до костей, тем не менее вежливо сидел рядом и ждал, когда его собеседница вновь заговорит. Пока же она безмолвствовала и, должно быть, предавалась самым безотрадным мыслям, Сэм успел получше её рассмотреть. На вид девушке было не больше пятнадцати; с тёмных волос её капала вода, но она совсем не обращала на неё внимания. Даже в кафтан Сэма не закуталась. «Неужто ей совсем не холодно?» — с удивлением подумал мальчик, и уже хотел было озвучить сей вопрос, как девушка, качая головой, пробормотала:       — Я не вернусь, нет… Как представлю, что родителям в глаза смотреть придётся — так аж дурно делается… Что отец скажет?       — А кто, позвольте полюбопытствовать, ваш отец?       — Священник.       — Мистер Элорди?       — Угу.       — Не примите за наглость, мисс Элорди, но за что вы решили лишить себя жизни?       — Грешно о таком говорить, тем более — с тобой.       — А я что, — ухмыльнулся Сэм, выжимая волосы, — злодей какой, что мне нельзя сказать?       — Ты — ребёнок, откуда тебе знать о таких вещах?       — Обижаете, мисс Элорди, я много чего знаю, даром что молодой.       Мисс Элорди бросила быстрый взгляд на Сэма, как бы оценивая, стоит ли ему доверять.       — «Французская болезнь» у меня… — выпалила она. Нижняя губа у неё предательски задрожала, на глаза снова набежали слёзы.       — «Французская болезнь»? — нахмурившись, переспросил Сэм.       Мисс Элорди кивнула и снова указала пальчиком на свои губы. И только тогда, достаточно хорошо приглядевшись, Сэм увидел мягкий абсцесс, только-только созревший в уголке губ девушки.       — Кто же вам сказал, — спросил он, — что это обязательно «французская болезнь»?       — Мисс Тейтл, моя подруга.       — Это она посоветовала вам утопиться в реке?       — Смейся, смейся над бедной девушкой!       — И в мыслях не было.       — Господи! — Мисс Элорди вдруг застонала, чем до смерти перепугала Сэма, и закрыла ладонью глаза. — И зачем я только целовала его? Я не хотела, честно! Это всё он: «Не будет ничего от одного поцелуя, давай поцелуемся», а я, дура, поверила! Он ещё и защищать меня притязал, да где же ему защитить несчастную обесчещенную девушку? Я предала все законы чести — всё, чему учили меня отец с матушкой! А ведь мне только четырнадцать — а я уже поступила как… как последняя потаскушка!       — Тоже мне потаскушка, — хмыкнул Сэм. — Один поцелуй ничего не значит.       — Это для вас, мужчин, — возразила мисс Элорди, — он ничего не значит, а для нас, женщин, ещё как значит. Вот, к чему он привёл! А если дети появятся?.. — Она ахнула и, пошатываясь встала на ноги. — Я в реку.       Сэм поднялся следом и удержал решительную мисс Элорди за плечи.       — От поцелуя дети не рождаются, — сказал он.       — А от любви — да. Пусти меня, я всё же утоплюсь!       — А вы его любили, господина этого вашего?       — Не любила, никогда не любила, а он меня — кто знает?..       Они боролись недолго — вскоре Сэму удалось заставить мисс Элорли сесть обратно на траву.       — Послушайте, — сказал он, — при зачатии другая система действует — более мудрёная, чем поцелуи. Но если вы этих действий не совершали, то и детей у вас быть не может.       — Пусть так, но это не спасёт меня от бремени позора! Всё равно придётся утопиться, чтобы не оскандалили семью! Вообрази: дочь отца Уилфреда больна «французской болезнью»! Да он сам пойдёт утопиться… и матушку за собою потащит — вот увидишь, потащит…       Выслушав сии излияния с чувством искреннего сочувствия, Сэм подумал, как это страшно — погибнуть вследствие неосведомленности, какого-то дурацкого предположения, ничего общего не имеющего с действительностью! Если бы Бабушка не отправила его за водой, эта совсем ещё молодая девушка зря бы рассталась с жизнью…       — Можете отпустить ваши страхи, мисс Элорди, — спокойно сказал Сэм, — никакая у вас не «французская болезнь» — при ней нарывы твёрдые и похожи на бородавки; вас же Бог миловал — у вас всего-навсего простуда.       — Простуда? — ахнула мисс Элорди. — Как — простуда? Обманываешь!       — Да чтоб мне провалиться, если я вас обманул.       — Поклянись!       Сэм завёл глаза и шумно вздохнул, но всё-таки положил руку на сердце и сказал:       — Клянусь честью: простуда у вас.       — Откуда же тебе это известно?       — Я кое-что смыслю во врачевании.       Сэм поднялся с травы, так как долее сидеть уже не мог, и протянул мисс Элорди дрожащую руку.       — Мисс Элорди, — сказал он, — вы тяжело заболеете, если теперь же не обсохните. Позвольте пригласить вас к нам в дом — я чаю заварю, высушу ваши одежды, а как только вы согреетесь, провожу вас до дома.       — Ах, как стыдно, — сказала мисс Элорди, вставая, — я даже имени твоего не знаю…       — Сэмюэл. Но вы можете звать меня просто — Сэм.       — Сэм. — Она улыбнулась. — Я — Гарриет.       Сэм тоже улыбнулся.       — Приятно познакомиться, мисс Гарриет.       Так ознаменовалось начало дружбы между этими напрочь замерзшими, вымокшими до нитки детьми.       С семьей Гарриет Сэм познакомился в тот же вечер. Мистер Уилфред Элорди оказался вовсе не строгим человеком; узнав, что его единственная и горячо любимая дочь угодила в беду, он не только не стал бранить её, но поверил всей той лжи, которую они выдумали с Сэмом: мол, Гарриет прогуливалась вдоль реки, оступилась и упала в воду.       Сэм передал мистеру и миссис Элорди мазь от простуды на губах и две настойки: одну от лёгких, вторую — от жара на случай, если Гарриет заболеет. Отец Уилфред не знал, как отблагодарить отважного спасителя своей милой дочери, зато миссис Элорди — более сдержанная, но такая же добросердечная, как и её муж, — нашлась, что сказать:       — Двери этого дома всегда открыты для вас с девочками, Сэм. Если что-нибудь понадобиться, не стесняйтесь, приходите.       Большего Сэм не мог и желать. Ему вдруг стало очень тепло на сердце. Как будто его накрыли шерстяным пледом и обняли с двух сторон. Уходя от доброго семейства Элорди, он чувствовал себя странно: словно оставил позади что-то, что некогда принадлежало ему. Лишь поздно ночью, лёжа в постели, он осознал, что это действительно когда-то у него было, а именно — любящие родители, чувство защищённости и абсолютного счастья.       Сэм тихонько отвернулся к стене и заплакал.