Глава 6. Недоверие

Фаэтон мисс Маршалл прибыл к дому Ньюманов-Картрайтов следующим днём в половину седьмого вечера. Будь у неё возможность, она бы с первыми петухами наведалась в деревню, а только востроглазый Джонатан сразу бы заподозрил неладное. Уже вчера, заметив в настроении тётушки значительные перемены, он полюбопытствовал, чем вызван столь вдохновляющий подъём, на что в ответ получил лишь таинственную улыбку и просьбу чуть-чуть подождать. Джонатан, конечно, вскинул бровь, но допытывать тётушку посчитал занятием совершенно бессмысленным: знал, что та ни за что не выдаст своего секрета.       Амалия не случайно выбрала столь позднее время для визита. Ну как «позднее»? Для жителей деревни, где все просыпаются раньше, чем взойдёт солнце, и ложатся спать, едва наступят сумерки, да — время действительно было поздним. Мальчик уже наверняка дома и ему ничего не останется, кроме как принять гостью — предусмотрительная мисс Маршалл сомневалась в радушии юного Ньюмана. И пусть добрая вдова Уайт убеждала её в том, что мальчишка он славный, Амалия, склонная к объективизму, не была так наивна, чтобы безоговорочно поверить женщине.       — Судя хотя бы по тому, что за год миссис Уайт не обмолвилась о нём и его семье ни словом, — сказала по пути Амалия, — я не ожидаю от Фортуны никаких неожиданных щедрот. Джонатан прав: ангелы писаны только в слезливых романах.       — Вот-вот, — угодливо отвечала Кларисса — её верная горничная, — и я о том же! Ребёнок, который так хорош в травках, наверняка чрезвычайно надменен. Миссис Уайт сказала, что он не дружит ни с одним мальчиком в деревне — неспроста это, сударыня! Что хотите говорите, а я не верю, что сей ребёнок вызовет в вас чувство должного сострадания. Быть может, и бог с ним? Повернём назад — холодает; как бы это не сказалось на вашей коже…       — Милая, если бы я рассуждала так, как рассуждаешь ты, то вовсе бы никуда не поехала.       — Значит ли это, что вы верите в положительный исход предприятия?       — Мне хочется в него верить, ведь, если всё, что сказала о Ньюманах-Картрайтах вдова Уайт, правда, то я никогда не упущу столь выгодного шанса.       Кларисса около дюжины раз кивнула:       — Правильно, правильно, сударыня, вы толкуете! Попытка — не пытка.       — Слишком уж удачно складываются события, — продолжала мисс Маршалл. — К несчастью для детей, к счастью — для нас. Бедняжки оказались в том положении, в котором я с лёгкостью смогу убедить мальчика стать моим пажом.       — И пусть только попробует сопротивляться! Мы его заставим, не сомневайтесь, сударыня!       Мисс Маршалл поморщился.       — Мне не нравится это слово, Кларисса. Оно противоречит как нормам морали, так и самой природе. Принуждение никогда ещё не доводило до добра. К тому же, если мальчик придётся мне не по вкусу, я не стану принуждать его к службе.       — И правильно, не за чем нам лишний рот, да ещё и вредный, у нас и своих в Шейдишоре хватает! Но это всё сущие мелочи, сударыня, пустячки! С дурным характером всегда можно сладить, а с дурной внешностью? Вдруг этот мальчик урод уродом? Если он и очей ваших не прельстит, то зачем же он вообще нам нужен? Чтоб благородные взоры ваши мозолить? Чтоб раздражать своим присутствием мистера Маршалла? Увольте! Чтобы в добрых людях возбуждать сочувствие, нужно хотя бы иметь личико, а без личика — только и видели вашего мальчика…       Амалия рассмеялась, но всё-таки пожурила Клариссу и попросила её не делать столь поспешных выводов. Сама она не была так предвзята к мальчику, как её горничная, и на то, пожалуй, было две причины: во-первых, в ней ещё теплился крохотный светоч надежды, что знакомство их обвенчается успехом, во-вторых, она считала неправильным основывать своё мнение на мнении чужом; следовало самой во всём разобраться, а уже затем — судить.       Для вечернего променада теперь стояла замечательная погода, поэтому иногда они с Клариссой выходили и шли пешком. Весна героически отвоевала у колючих зимних морозов тёплые одежды и покрыла ими сухие голые деревца и промёрзлую землю. Арендаторы воскуряли каждый на своём участке фимиам из сухой травы, прошлогодних листьев и веток. В полях жгли траву, чтобы прогреть и удобрить золою почву; в воздухе стояло голубое марево. Отогревшиеся птицы стали чаще покидать гнёзда, чтобы поделиться друг с другом событиями прошедшей зимы — по крайней мере так воображала их очаровательные беседы мисс Маршалл. Из года в год весна становилась для неё маленьким раем.       Однако все те напоенные восторгом впечатления от приятной прогулки расшиблись о скалы, как волны, когда Амалия увидела, куда их доставил кучер. Неказистый домик в один этаж, сгруппировавшиеся у забора дети. После ослепительного великолепия Шейдишора жалкая лачужка вызвала у Амалии приступ предосудительного отвращения — пробудившаяся в ней светская леди пожелала забраться обратно в фаэтон и уехать в цивилизацию, но сострадание одержало победу. Амалия смело двинулась вперед, повыше подобрав юбки платья.       Должно быть, вдова Уайт заранее сообщила детям о предстоящем визите помещицы, иначе Амалия застала бы их в более приватной обстановке. Мальчик и девочки встретили её учтивейшими поклонами и изъявлениями самой искренней радости. Пока старший, взявший на себя ответственность приветствовать гостью, изъяснялся как мог велеречиво, она успела получше их рассмотреть.       Думая, что опрятный вид детей всецело заслуга бабушки, Амалия, однако, удивилась, как, проживая в таком месте, они умудряются оставаться чистыми? Девочки являли собою образец той юной очаровательности, какую художники часто пишут на полотнах; что же до мальчика, то он тоже был весьма миловиден. Правда, Амалию сначала оттолкнула его родинка под бровью — она была гораздо больше маленьких привлекательных мушек и напоминала родимое пятно. Лишь потом Амалия решила, что родинка не вредит мальчику так, как чрезвычайная худоба.       — Это мои сёстры, — сказал он, опустив ладони на плечи девочек, — мисс Элизабет Джойс Картрайт и мисс Милдред Хизер Картрайт; а я — мистер Сэмюэл Джонатан Ньюман, всегда к вашим услугам, мэм.       Кларисса быстро переглянулась с Амалией. Что удивило горничную сильнее — отличные друг от друга фамилии детей, среднее имя мальчика или его любезность, — мисс Маршалл не решилась судить; она сама пребывала в некотором замешательстве.       В пример ей мальчик тоже растерялся, так как выложил уже все положенные в подобных случаях фразы. Беспомощно открывая и закрывая рот, он бы вовсе пропал, когда бы старшая девочка не сказала:       — Мы надеемся, что вы выпьете с нами по чашечке чая, мэм, и найдёте приятным знакомство с нашей бабушкой.       — Только, — сказал Сэм, — она у нас не…       — Я знаю, — перебила его Амалия. — Миссис Уайт предупредила меня об этом.       — Поверьте: она у нас очень добрая.       Амалия и сама убедилась в этом; впрочем, как и в правоте вдовы Уайт — мальчик в самом деле оказался не таким плохим, каким она успела его живописать: никакой хмурой чванливости, показной любезности или вероломного лицемерия. Говорил он просто, но не грубо; уважительно, но не заискивающе. Ему явно были не чужды правила хорошего поведения, которым он также обучил девочек. Младшей было не более пяти лет, однако она сидела тихо, не перебивала старших неуместным лепетом и обращалась к брату лишь в том случае, когда у неё заканчивался чай. Он, к слову, успевал заботиться о комфорте гостей с тем же вниманием, с каким ухаживал за бабушкой и сёстрами, и делал это без той детской угловатости, свойственной его сверстникам. Руки этого мальчика были руками мужчины.       На удивление, размышлял Сэм тоже весьма по-взрослому. В какой-то момент Амалия забыла о том, что находится за грубо сколоченным столом в домике с низкими потолками в компании бедных детей! Когда беседа плавно перетекла из ручейка вежливых вопросов о быте и соседях в мировой океан, она совершенно не ожидала услышать из уст ребёнка столь правильных, преисполненных житейской мудростью суждений. Мыслить критически мальчик, безусловно, умел — к тому его понудили тяготы бедной жизни; к сожалению, он не понаслышке знал, как устроен мир, все удовольствия которого сосредоточены в руках тех, кто не чуждается обмана. Тем, кто сулил процветание, Сэм не верил, а тому, кто слепо верил каждому такому посулу, искренне сочувствовал. Но Амалия решила, что самостоятельно он никогда бы не додумался до подобных умозаключений. Следовало отдать ему должное хотя бы за то, что он к ним примкнул, это она ему и сказала.       — Незнание прописных истин, — ответствовал Сэм, — наносит немалый урон чести юных леди и джентльменов. Разумеется, я читаю газеты, мэм. Особенное место в моём сердце занимают статьи мистера Дарта, которые печатают каждые две недели в «Политическом Вестнике». Я подписан на издание только ради него. А вы знакомы со статьями этого выдающегося джентльмена, мэм?       — Читала парочку, — сказала Амалия. — И полностью солидарна с твоим мнением о мистере Дарте — он талантливый молодой журналист и его будущность представляется мне блестящей, ведь он пишет на самые злободневные темы, чем и привлекает внимание читателей всех слоёв населения: толстосумы презирают его, нуждающиеся — боготворят. Давно ли ты являешься поклонником его творчества, Сэмюэл?       — С прошлого года, мэм. У меня много вырезок с его статьями. — Мальчик встал из-за стола и с энтузиазмом продемонстрировал гостье аккуратно вырезанные из газеты статьи, которые хранил в ящике комода. — Мне нравятся все статьи мистера Дарта, но особенно… — Он принялся быстро пролистывать бумагу в поисках нужной. — Вот, нашёл! «Иногда, повинуясь необходимости показать себя щедрым и не прослыть в глазах общественности скрягой, богачу приходится растрясать свою мошну. Скупой рукой он отщипывает от несметных богатств своих по жалкому грошу и с чувством глубочайшего сожаления бросает под ноги неимущих, громко называя сей акт «милосердия» благотворительностью». Правда, замечательно сказано, мэм?       — Правда, замечательно, — согласилась Амалия.       — А как вам, — понизив голос, осторожно спросил мальчик, — статьи мистера Дарта о женском вопросе, мэм?       Ожидая продолжительного и неприятного спора, Амалия вся подобралась и резко ответила:       — Мне кажется, это лучшие его статьи.       Однако Сэм и не думал спорить.       — Правда? — просиял он. — Значит, и в этом предмете мы с вами полностью друг с другом согласны! По-моему, мы все стали бы гораздо добрее, если бы мужчины признали женщин полноправными членами общества. Я восхищён смелостью мистера Дарта, как и самих издателей, которые допустили эту его статью к печати! Помните, какое великое негодование она вызвала у критиков, философов и писателей? Помните, сколько вышло затем обличительных брошюр и премерзких карикатур? Правильно говорят — правда глаза колет. Я, к слову, помню эту знаменитую цитату, которая задела лондонских бумагомарателей за живое, в ней говорилось: «Поставьте себя, джентльмены, на место дам, и вы сами очень скоро впадёте в истерию, которую часто приписываете им как диагноз».       — Ты знаешь эту цитату наизусть? — сказала мисс Маршалл. — Право, я поражена!       Мальчик застенчиво потупил взоры.       — Я часто перечитываю статьи мистера Дарта, мэм.       — Признаться, я сама злоупотребляю этим. — Амалия улыбнулась.       — Тогда вы не будете против, если я зачитаю вам продолжение той мысли? Она чудо как хороша!       — Конечно, с удовольствием послушаю.       Сэм нашёл нужную вырезку и торжественно прочёл:       — «Эмоциональность дам ничуть не превышает эмоциональность мужскую. Разве вы, любезные господа, по горячности своей чуть что не требуете у соперника сатисфакции за малейшее, даже самое пустячное оскорбление вашей чести? Разве вы не раздаёте оплеух своим слугам за малейшую провинность? Гораздо проще обвинить женщину в её несдержанности, чем признать несдержанность собственную…»       Когда Сэм дочитал до конца, Амалия сказала:       — Впервые вижу, чтобы мальчика так вдохновляли вопросы равенства. Обычно вас подобные темы либо раздражают, либо — вовсе вам безразличны. В чём твой секрет, Сэм?       — Секрета нет, мэм, просто я знаю, что это правда. В конце концов у меня есть сёстры, и я вижу: единственное, что отличает нас друг от друга — это пол; в остальном же мы совершенно одинаковы.       Закончив беседу на сей позитивной ноте, он бережно, словно драгоценные слитки золота, сложил вырезки обратно в ящик. Амалия же ненадолго погрузилась в свои мысли и поняла, что чувствует себя здесь не менее уютно, чем дома. Тесное пространство и бедная обстановка вовсе не давили на неё; от общества совсем ещё незнакомых людей ей не хотелось бежать. Напротив, Амалия бы только с этим премилым мальчиком и беседовала…       С наступлением сумерек он разжёг камин и пригласил гостей расположиться на диване. Но мисс Маршалл была вынуждена отказаться, так как и без того уже задержалась на неприлично долгое время — бабушка успела уснуть в кресле, а девочки, как видно, не привыкшие засиживаться допоздна, клевали носиками.       — Ах, ведь я совсем забыла об изначальной цели визита! — сказала мисс Маршалл, всплеснув руками.       Узнав о проблеме гостьи, Сэм пригласил её пройти в кухню, где по совместительству у него располагалась лаборатория, как он её шутливо наименовал. Целое множество засушенных и свежих трав, связанных в пучки, источали чарующие ароматы; пустые и наполненные настойками колбочки делили места на полках с начищенными котелками. Мисс Маршалл надеялась хотя бы здесь застать творческий беспорядок, но, кажется, этот мальчик был большим педантом.       Во время осмотра, который он провёл с большим тщанием, Амалия не могла не заметить его собственной проблемы, а именно — дурного зрения. Сэм часто прищуривался, и даже когда листал толстую тетрадь в поисках подходящего рецепта, близко подносил её к лицу, чтобы прочесть заметки.       — Да, мисс Маршалл, — сказал он, — кожа и впрямь суха и имеет болезненные трещинки, но не думаю, что мы не справимся с этой бедой.       — Доктора не только не помогли мне, — сказала Амалия, — но, кажется, усугубили болезнь.       — Могу ли я узнать, каким было ваше предыдущее лечение?       — Одни доктора лечили меня примочками и разными травяными припарками, другие — потчевали самими травами. Последний доктор и вовсе просил меня поручить себя молитвам. — Тут Амалия не сдержала ухмылки.       Но Сэм не рассмеялся.       — Это ужасно, — сказал он с чувством глубокого сочувствия. — Но скажите, мэм, ни один доктор не пытался прописывать вам диеты?       — Диеты? Нет. Каждый из них был уверен, что кожа сушится от нашего немилосердного климата.       — Это, безусловно, имеет место быть, однако проблемы внешние завсегда являются лишь симптомом к проблеме внутренней. — Мальчик показал гостье записи в тетради, в которых подробно описывались подобные случаи. Оказывается, следовало не просто увлажнять кожу, но принимать внутрь как можно больше жидкостей и съестного, богатого жирами. А вот приём солёного и горячительных — пока ограничить.       — Это написала твоя бабушка? — спросила Амалия.       — Нет, — сказал Сэм, — моя матушка, мэм. Много лет назад они с отцом содержали аптеку в Бристоле. С вашего позволения, я приготовлю для вас мазь по её рецепту. Не волнуйтесь, она абсолютно безопасна и не сделает вам вреда.       — Я полностью доверяю тебе, Сэм. — Амалия погладила мальчика по плечу. — Спасибо — спасибо за этот чудесный вечер и помощь; я уже было совсем отчаялась.       — Не стоит благодарности, мэм. — Сэм улыбнулся. — Для меня помочь вам большая честь.       Обещая приготовить мазь к завтрашнему вечеру, он проводил гостей до фаэтона и пожелал им доброго пути.       Пока они ехали домой, Амалия долго молчала, а обычно разговорчивая Кларисса даже не предпринимала попыток заговорить.       — Теперь понимаешь, — всё-таки нарушила тишину мисс Маршалл, — почему он не дружит ни с одним мальчиком в деревне?       — Да, сударыня, — ответила Кларисса, — как уж тут не понять?       — По тем широким познаниям и по самой зрелой жизни, когда на тебе и заработок, и больная бабушка и малолетние дети, деревенские мальчишки ему не ровня. Он действительно считает себя взрослым. И знаешь что, Кларисса? Он взрослый.       — Вас это, мниться мне, пугает, мэм?       — Пугает? Да я в ужасе!       Однако по прибытии в Шейдишор Амалия уже светилась от радости. Она нашла трёх замечательных детей, которые также тронут сердце Джонатана, как и её! Совсем скоро они избавят бедняжек от нищеты и позволят вдохнуть прелести обеспеченной жизни!       — Сегодня вы необычайно веселы, тётушка, — отвлёкся от сочинения письма Джонатан, когда после ужина они переместились в гостиную. — Прогулка явно пошла вам на пользу.       — Мне явилась охота посетить деревню, — сказала Амалия.       — М-м, — ответил Джонатан, снова взявшись за перо, — и как там дела? Арендаторы всем довольны? Ни в чём не нуждаются?       — Одна семья пребывает в крайней нужде.       — Это какая же?       — Ньюманов-Картрайтов.       Джонатан снова поднял глаза на тётушку и крепко задумался.       — Не помню таких, — наконец сказал он.       — Они переехали в прошлом году. Бабушка и четверо её внуков.       — Бабушка? Я помню какого-то Ньюмана… помню, что это был молодой человек лет двадцати и с ним было трое детей, но бабушки я с ними решительно не припоминаю.       — Однако же она есть.       — Странно. — Джонатан откинулся на спинку стула и закусил кончик пера. — И что же у них случилось?       Амалия вкратце поведала племяннику историю бедной семьи и поделилась впечатлениями о своём сегодняшнем посещении оной. Ожидая, что её энтузиазм передастся и Джонатану, она оказалась крайне раздосадована тому скупому сочувствию в его голосе и холодному выражению его лица, которое не менялось в продолжении всего рассказа.       — Я подпишу все необходимые документы, — сказал Джонатан, снова уткнувшись в своё письмо, — чтобы мальчика определили в школу.       — Тогда им будет не на что существовать, — возразила Амалия. — Он обеспечивает семью.       — Тогда у нас нет иного выбора, кроме как поместить детей в приют.       — Да ты издеваешься!       — Я лишь действую в рамках закона, — сказал Джонатан, снова обратив взгляд на тётушку. — Если ни старший брат, ни бабушка не способны позаботиться о своих подопечных, наш долг поместить их в безопасное место.       — Приют — небезопасное место, ты не хуже моего это знаешь. Дети не вынесут разлуки ни с бабушкой, ни друг с другом. Девочки души не чают в брате и доверяют каждому его слову. А он сам? Ты бы видел, как он радеет за них…       — И что вы предлагаете? Закрыть глаза на сей беспредел? С нас ведь спросят, в случае чего. Со дня на день бабушки может не стать.       — Я хочу предложить мальчику стать моим пажом.       Джонатан на это смелое заявление только завёл глаза, скривил губы и снова опустил взгляд в письмо, которого, должно быть, его глаза уже не видели.       — Что не так? — всплеснула руками Амалия. — Что за циничная ухмылка?       — Дело ваше, — ответил Джонатан, — но мы даже не знаем этой семьи.       — Семья вызвала моё доверие и приязнь.       — Вы их совсем не знаете, — повторил Джонатан.       Амалия же едва не потеряла уверенность в мальчике и его сестрах, так убедительно говорил об их коварстве её племянник! Тем не менее она вспомнила, что видели сегодня её глаза и слышали её уши. Эти дети не заслуживали подобных нареканий.       — Я думаю, — мягко сказала Амалия, — они бы тоже тебе понравились. Мальчик развит не по годам, хотя и не посещает школы; благодаря его заботам, девочки — настоящие леди…       Но Джонатан никак не отреагировал и на эту полную елея речь.       — Что ты имеешь против? — спросила его Амалия. — Скажи прямо, без обиняков!       — Я опасаюсь, — ответствовал Джонатан, — как бы, оказавшись здесь после нужды, мальчик не стал воровать.       Амалия встала и, набрав в лёгкие побольше воздуха, медленно выдохнула — это было выше её сил! Чтобы не сорваться и окончательно не испортить себе настроение, она прошлась туда-обратно по гостиной и, остановившись напротив стола, за которым сидел племянник, сказала:       — Он восхищается твоими статьями, Джонатан. Он думает, что мистер Дарт — самый справедливый человек на свете.       Джонатан недоумённо воззрился на тётушку — словно впервые её увидел.       — Он не пропускает ни одного номера «Политического Вестника», — между тем продолжала Амалия, — и тратит на него кровные заработанные три пенса. Что для нас с тобою три пенса? А для него — это большие деньги. Мало того, он вырезает каждую твою статью и складывает в ящик. Даже цитирует некоторые строки по памяти! Не ты ли писал о праздных богачах с презрением? Не ты ли писал о равенстве? О том, что как среди богачей, так и среди бедняков есть и хорошие и плохие люди? Чего же ты сам стоишь, если не следуешь своим же мыслям? Стыдись своего предубеждения, Джонатан!       Посрамлённый открывшейся ему правдой Джонатан покраснел и плотно сжал губы. Однако довольно скоро овладел собою и сказал:       — Полагаете меня жестоким, тётушка? Помилуйте! Я лишь излагаю голые факты.       — Я лично познакомилась сегодня с этим ребёнком, — сказала Амалия, — и ручаюсь тебе за его честность.       — Когда вы успели стать такой легковерной? Он ведь мог просто притворяться, чтобы понравиться вам.       — Моё слово для тебя теперь ничего не значит?       Джонатан застонал, прикрыл глаза ладонью и помассировал пальцами переносицу.       — Ладно, хорошо, — раздражённо бросил он, — будь по-вашему! Но если из-за этого ребёнка возникнут проблемы, я попомню вам эту беседу.       — Проблем не возникнет, — отрезала Амалия.       — Дай бог.       — Насколько мне известно, завтра ты не занят?       — Верно, завтра я совершенно свободен.       — В таком случае ты сообщишь мальчику радостное известие.       — Что?..       — И заберешь у него мою мазь, которую он обещал для меня приготовить.       — Я не…       — Доброй ночи, Джонатан.       Амалия сжала плечо племянника и направилась к дверям.       — Тётушка! — воскликнул тот, вставая.       Но мисс Маршалл уже вышла за порог; правда, прежде чем окончательно покинуть гостиную, обернулась и с повелительным снисхождением в голосе сказала:       — Ничего не желаю слышать.       В конце концов стоило напомнить Джонатану, за кем в Шейдишоре всегда оставалось последнее слово.