15. Смерть

Теперь, когда в Ванильном Королевстве всё было восстановлено и упорядочено, а жители больше не излучали отторжения к Белой Лилии и Молочному Свету, жизнь стала пугающе спокойной. Это было похоже на добрый сон после долгого кошмара, в котором всё наконец-то происходило так, как они мечтали изначально. Больше никто не пытался прятать от них Ванильного Принца — напротив, теперь, когда Молочный Свет большую часть времени проводил в спальне, юное тесто просто подкладывали ему на подушки, и малыш дремал рядом абсолютно счастливый. И даже просыпаясь он не начинал плакать, а с озорным любопытством ползал вокруг, щупая его волосы и странное голубое тесто. Его присутствие и книги немного скрашивали быт, который сделался довольно однообразным. Белая Лилия настойчиво потребовала от Молочного Света временно отказаться от использования нитей, поддерживающих тело, чтобы всерьёз заняться восстановлением его естественной подвижности. Согревающие мази, присланные Тёмным Какао, немного ускоряли процесс, но его разум просто изнемогал от бездействия. Поэтому как только руки стали двигаться хоть немного увереннее, он посвятил себя придумыванию новых, более разнообразных магических чертежей, а позже поймал себя уже на том, что пишет стихи и целые пьесы, вплетая в абстрактные сюжеты отголоски пережитого ада с надеждой на хороший конец. Белая Лилия по-прежнему давала ему зелье каждое утро, и в ней заметно было беспокойство каждый раз, когда он отправлялся в ещё одно короткое путешествие по осколкам памяти. Но он возвращался быстро, почти не задетый соприкосновениями с прошлым. И тогда, выдохнув с облегчением, она относила его в обеденный зал, где множество любопытных жителей и гостей королевства собирались каждый день, желая узнать больше о том, в ком продолжался Чистая Ваниль. Из подозрительных чужаков Молочный Свет и Белая Лилия превратились в желанных гостей, на которых обрушилось всеобщее любопытство. Всем вдруг захотелось услышать заново ту историю, что Клубничная рассказала Изюм в самом начале, со всеми подробностями, даже самыми страшными. И все непременно хотели, чтобы её рассказывали они оба. Молочный Свет всё ещё нервничал и порой подолгу сидел молча, просто уткнувшись в плечо Лилии, и потому поначалу больше говорила она, позволяя ему привыкнуть к новому статус кво. Но из-за того, что новые и новые печеньки прибывали и просили повторить какие-то части истории и углубить детали, постепенно и он включился в разговор. Он снова погрузился в те воспоминания и понял, что в них совсем не было порядка. Зелье пока не отправляло его в ту часть жизни, что была непосредственно перед болезненным перерождением. И чем ближе он подходил к этому моменту, тем труднее было вспомнить даже смутный образ. Потому он часто соскальзывал с описания событий на абстракции. — В местных лесах очень влажный воздух. Душный, полный грибных спор, — рассказывал он, припоминая первое впечатление от леса Чудовищных Дрожжей. — Мы постоянно чувствовали себя как будто немного размокшими. Это очень утомляло поначалу, но потом мы поели местной еды и немного привыкли. Но не волнуйтесь, в Логополисе поддерживается микроклимат, оптимальный для печенья, и местная пища не покажется вам слишком необычной, ведь вы все любите сливки! — А монстры? Там были монстры? — Не знаю, справедливо ли называть монстром гигантского мотылька… полагаю он просто жил свою обычную жизнь и ему не понравилось наше вторжение. А вот те существа, которых посылал нам навстречу Молочная Тень… пожалуй, им это слово подходит. Их было очень много. Хотя они тоже виноваты не больше, чем я, в том, чем им пришлось стать. — А как они выглядели? — Пожалуй, мне особенно запомнились ожившие чернильные кляксы, — ответила Лилия. — Они выглядели очень мило. Но к сожалению их настроили к нам враждебно. Я бы завела такую в качестве питомца. — Моя прекрасная Луна, мои тараканы для тебя могут стать какой угодно странной тёмной тварью, — с усмешкой сказал Молочный Свет, и она нахмурилась в притворном возмущении. — Но что произошло, когда вы вошли в башню? — спросила одна из изюмных печенек. Этот вопрос повторяли уже не первый раз, и ему каждый раз приходилось как-то соскальзывать с этой неприятной темы, от которой по тесту тут же пробегала дрожь. Перед мысленным взором чередой болезненных вспышек снова пронёсся проклятый ритуал. Молочный Свет ссутулился, прижав руки к груди, хотя сейчас ему не от чего было защищаться. — Молочная Тень попытался украсть мою душу. Я не буду описывать ритуал целиком, достаточно сказать, что он очень сложный и… был очень разрушителен для обоих участников. — Но как это произошло? — не унималась любопытная печенька. — Вы просто вошли и… он подло на вас набросился? Лилия посмотрела на него очень внимательно. Эту часть истории она рассказать не могла, ведь не слышала её даже в его пересказе. Он поник, снова безуспешно пытаясь приподнять завесу, но не увидел ничего нового. Лишь чувства, интенсивные, тёмные, безымянные, прорвались и на несколько секунд свели все внутренности отторжением. — Молочный Свет? Всё в порядке? — тихо спросила Лилия. — Нет, — он помял виски, прогоняя короткую вспышку головной боли. — Проблема в том, что я… почти ничего не помню. Помню молочные реки, движущиеся лестницы, множество видений возможного будущего и искаженного прошлого, но всё это — бессвязные фрагменты. Я не знаю даже, как долго блуждал, перед тем как… — он сжал губы и испуганно поднял глаза, словно всё то принятие, которое дали ему за последние дни, было лишь иллюзией. Он принялся ощупывать мысли всех собравшихся, проверяя искренность их интереса и беспокойства, пока Лилия не обняла его плечи и не привлекла к себе. — Так-так, кажется нам стоит остановиться, — она подняла перед его лицом моргающую парой лишних глаз почерневшую прядь. Он раздосадованно выдохнул — даже спустя дни его эмоции всё ещё проявлялись слишком ярко. — Или сменить тему, — предложил он. — Здесь ведь наверняка произошло много интересного с того дня, как мы улетели. Вы не представляете, как я скучал… с тех пор, как вспомнил вас всех. — Нет-нет, Монсеньор, вы явно устали! — строго возразила печенье Сахарные Сливки Старшая. — Что? Откуда… — Молочный Свет растерянно нахмурился — он не ожидал услышать такое обращение от местных. — Тот бородатый колдун вас так называл. Это ведь теперь ваш титул? — О, ведьмы… да, так и есть. Это… то, кем я теперь являюсь, — согласился он, с лёгкой грустью. — Источник Знаний, хранитель Архива, Монсеньор ректор… но это всё не определяет меня. Главное, что я снова могу быть вашим другом. — Вы не перестанете им быть ни завтра, ни послезавтра, господин Молочный Свет! — на перебой заверяли его дети, которым самим давно пора было быть в постели. — Мы знаем, как важно для вас хорошо отдохнуть. — Мы не испугаемся, если у вас снова вырастут рога, но вы будете сильно нервничать, — сказала госпожа Сахарные Сливки, а её супруг согласно закивал. — Я постараюсь не доводить до этого, — Молочный Свет смущённо улыбнулся. — Не хотелось бы снова порвать одежду. И… спасибо. — Спасибо, — повторила за ним Лилия, поудобнее поднимая его на руки. — А теперь мы пойдём. Она несла его сама всю дорогу до спальни, иногда останавливаясь и перехватывая поудобнее. И хотя по всем утверждениям он был очень лёгким, после подъема по лестнице она каждый раз нуждалась в передышке и сажала его рядом с собой на ступеньки. — О, Лилия, мне так неловко, что тебе приходится… — Не начинай, — прервала она очередную его попытку предложить более лёгкий путь. — Я сказала, больше никаких верёвочек и полётов, пока не научишься ходить. И никаких колясок тоже. Пусть моя усталость мотивирует тебя лучше работать над собой. Он беззлобно рассмеялся, уловив горькую иронию в её словах. Ему не нужна была никакая дополнительная мотивация — едва он осознал, что снова может управлять своим телом без помощи верёвочек, он при любой возможности заставлял себя заново разрабатывать иссохшее тесто, останавливаясь лишь когда оно переставало слушаться от наступившего утомления. — Ладно. Здесь вроде никто не смотрит. Давай попробуем. — Эй, я же не серьёзно, ты же знаешь… — А я серьёзно, — он встал на колени и упёрся в пол руками, после чего выставил вперёд одну ногу, после чего попытался перенести на неё вес и разогнуть. Отняв ладони от пола, он развёл их в стороны, стараясь балансировать, но нагрузка всё ещё была слишком непосильной для только начавшего возвращать подвижность тела. Лилия поспешила встать перед ним, чтобы поймать, когда его колени подогнулись. Однако на этом он не сдался, вцепившись в неё руками, и ухватившись ладонями за плечи, всё-таки заставил ноги принять устойчивое положение. — Что ж. Я… стою, — он осторожно пошевелил ступнями, перенося вес то на одну, то на другую. Колени опять подогнулись, но Лилия, ухватив его талию, успела вернуть его в равновесие. — Однажды я смогу сделать это сам. — Не спеши. Твоё тесто такое тонкое, что я каждый раз боюсь, что оно рассыпется. — Если ничего не делать, оно таким и останется. Нужно постепенно приучать мои стопы к тому, для чего они были слеплены. — Ты прав, — Лилия отняла его руки от плеч и теперь держала в ладонях, так чтобы он мог при желании перераспределить нагрузку с неё обратно на свои ступни. — Может, попробуешь сделать шаг? Хотя бы один. — Ох, — от одной мысли о том, чтобы оторвать ногу от пола, его колени и щиколотки снова заныли от напряжения. — Вот тут я уже сомневаюсь… — Я тебя поймаю, — уверенно сказала Лилия и сделала шаг назад, так что их руки теперь держались на весу и почти не давали опоры, и даже просто стоять в таком положении было тяжело. В памяти короткой вспышкой пронёсся эпизод, как он однажды помогал Тёмному Какао восстанавливаться после тяжёлой травмы спины, которую тот получил опрометчиво бросившись на превосходящего противника не дождавшись подкрепления. Мысль о старом друге и о том, что он мог бы в этот момент им гордиться, придала сил на то, чтобы, пусть почти не отрывая ногу от пола, пусть медленно подволакивая её, сделать первый в жизни шаг. За ним тут же последовали второй и третий. — Ты сделал это! Ты сделал это! — с восторгом воскликнула Лилия, вновь подхватывая его туловище, не позволяя обессилевшим ногам уронить его. — В следующий раз буду делать это в туфлях, — ответил Молочный Свет, почти задыхаясь от смешанной с усталостью радости. — Пол здесь такой холодный! — Встань на мои ступни. Они тёплые, — сказала Лилия, продолжая придерживать его, пока он снова нашёл в себе силы оторвать ноги от пола. — И рыхлые, — отметил он. — Ходьба босиком не идёт тесту на пользу! В следующий раз, когда мы попадём в спа, надо будет натереть их увлажняющим маслом. — Мой Молочный Зануда, — Лилия рассмеялась, отведя его руку в сторону и, придерживая его за талию, начала медленно кружиться, переставляя его ноги вместе со своими. — Что ты делаешь? — Танцую с тобой. — Но у нас нет музыки. — Мне не нужна музыка, — сказала она и посмотрела на него с такой нежностью, что это стало лучшей наградой за все титанические усилия его усохшего теста. — Мне кажется, моё сердце поёт. — В таком случае моё будет петь в унисон, — сказал он, положив голову ей на грудь и позволив себе погрузиться в эту сказку. Проснувшись на следующее утро они вместе встретили рассвет на балконе королевской спальни, столь же прекрасный, как и десятки лет назад, когда они оба были другими, и в их жизнях не было ни Молочной Тени, ни Тёмной Заклинательницы. Другим было и Ванильное Королевство, тогда — маяком исцеляющего света и прогресса, сейчас — восстановленным из пепла символом, к которому по-прежнему стремились добрые печеньки со всей округи. Впервые за многие годы на душе Молочного Света сделалось так же светло. Заглянув в себя, он мог разглядеть весь свой путь от самого первого дня Чистой Ванили до нынешней точки, и лишь одна крупная тень оскверняла этот пейзаж, расползаясь непроницаемой дымкой вокруг шпиля Обмана. — Что такое? — спросила Лилия, словно почувствовав его беспокойство из-за этого последнего осколка, продолжавшего упорно от него ускользать. — Я просто пытаюсь понять, — ответил он с лёгкой тревогой. — Я был уверен, что в моей памяти нет ничего страшнее, чем тот час, когда Молочная Тень забрал мою душу. Однако… там всё ещё есть что-то, от чего мой собственный разум пытается меня защитить. — Что бы там ни было, ты уже однажды пережил это, а значит — ты справишься. Ты сам так говорил. — Ты права, — он нервно усмехнулся, позволив ей отвести себя к кровати. — В моей голове просто не может быть ничего такого, что я не смог бы преодолеть. — Раз ты так говоришь, значит так и есть, — она приготовила флакон с зельем. Он бросил на него взгляд и вновь ощутил сомнение. — Я не могу лгать, но… всё ещё могу ошибаться. И я солгу, если скажу, что не боюсь. — До сих пор у тебя отлично получалось. Никакие воспоминания о Молочной Тени тебя не сломили. Напротив, даже сделали сильнее. Я верю тебе. И верю в тебя, — она протянула ему бутылёк, и он своими руками смог поднести его к губам, открыть и выпить. — Я хочу потанцевать с тобой снова, когда вернусь, — успел сказать он, прежде чем зелье стремительно потянуло его прочь из материальной реальности к поверхности знакомого молочного озера. Он поднял взгляд к сплетению сияющих нитей — множество оттенков переливающегося солнечного золота с вкраплениями изящных голубых узоров, из которых вырисовывался контур Света Истины. Гобелен его души был почти завершён, и лишь в самом центре уродливым нарывом зияла пустота, расползающаяся зловещей паутиной. Нити вокруг неё натягивались, так и норовя разорваться и снова рассыпаться. Молочный Свет приблизился к ней, спрашивая себя, чем она могла быть, но лишь терялся в догадках. Он успел пролистать с самого начала всю книгу своей прежней жизни и очистить ее страницы от пятен Обмана. Он принял в себя осколки личности Молочной Тени, которые тот сам предпочёл отринуть. Он заново вспомнил и переосмыслил всю боль и вину, которую ему навязывали за чужие поступки. Однако чего-то всё ещё не хватало. Чего-то, чего его разум избегал, всячески соскальзывая. Он посмотрел на запястье — последняя нить, связанная с прошлым, всё ещё оставалась на нём, но никто не дёргал её, не звал на помощь, а сама она выглядела совершенно чёрной, и от неё будто волнами по крошкам его тела прокатывался страх. — Последний шаг всегда самый сложный, так ведь? — тихо сказал Молочный Свет сам себе и ухватился за нить, приказывая ей вести себя туда, где спряталось самое страшное воспоминание Чистой Ванили. Он ожидал оказаться в тёмном измерении, где его душа болталась в одиночестве десятилетиями, отрезанная от блуждающего без памяти слепца. Он думал, что снова увидит ужасы войны, смерти дорогих друзей, Тёмную Заклинательницу, в которой, как он думал навсегда, потерялась Белая Лилия, однако всё это уже было прожито и принято, пусть не без боли и шрамов на сердце. Это всё уже стало его частью. Нить вывела его в лес чудовищных дрожжей на знакомую дорогу из рассыпавшихся от времени сахарных кирпичей. Он снова был у подножия Башни Знаний и видел прежнего себя, поднимающегося по потрескавшимся ступеням. — Здесь? — воскликнул он разочарованно, взглянув на обвивавшую запястье последнюю нить, которая натягивалась тем сильнее, чем дальше уходил Чистая Ваниль. А значит, ошибки не было. Это было оно — то самое последнее чёрное пятно на его памяти. — Я уже провёл здесь целую жизнь! Я думал, мы здесь уже закончили! Всё внутри него противилось тому, чтобы следовать за ним. Дурные предчувствия казалось обрели плоть внутри мыслеобраза и теперь хватали его за руки и ноги, удерживая на месте. Он постепенно осознавал, что никогда по-настоящему не пытался вспомнить, что произошло перед тем, как Молочная Тень попытался поглотить душу Чистой Ванили. Он знал обо всем лишь как о последовательности ключевых событий без подробностей, траектории перемещения по изменчивым лестницам и коридорам, поворотов стрелы времени. Любая попытка заглянуть глубже, вспомнить всё, как видели его глаза, встречала непроходимую чёрную стену. — Я не хочу туда… — прошептал он, болезненно сглатывая, — не хочу знать, что он делал со мной… не хочу… — он мотал головой, но натягивающаяся нить начинала причинять боль. Возвратное зелье требовало от него этой встречи, и убегать больше было некуда. Молочный Свет влетел в руины, и те тут же переменились, обернувшись переплетениями замкнутых на самих себе лестниц и переходов, из которых невозможно было выбраться, если хозяин башни сам того не позволит. Нагнать Чистую Ваниль оказалось однако не так просто. Архитектура ловушки будто сама препятствовала этому, вырастая стенами на только что открытых путях, петляя поворотами в неевклидовой геометрии, не позволяя им пересечься. Молочный Свет смог настичь его лишь у берега Молочного Озера, где изголодавшийся путник, склонившись над белоснежной гладью жадно набирал влагу в ладони и пил. — Чистая Ваниль! — окликнул его Молочный Свет. Тот обернулся и тут же встал в напряжённую боевую стойку, выставив вперёд посох. Его обычно солнечный сияющий образ был будто потухшим. Лицо осунулось, на побледневшем тесте заметны были трещины, волосы отрасли и спутались, руки заметно дрожали. Подолы светлой мантии и плаща были изорваны и покрыты грязью. — Молочная Тень! — отозвался он дрожащим голосом. — Сколько ещё ты будешь меня мучить? — Я? — Молочный Свет удивлённо приложил ладонь к груди, а потом понял, как это выглядело. — Ах, да. Слушай, я не тот, кем кажусь, ладно? Я не причиню тебе вреда, — он осторожно приблизился. Ваниль напрягся, и его эмоции болезненно отозвались в Молочном Свете. Его сердце сжалось от тоски и сострадания к самому себе, потерянному, тревожному, измождённому. — Ты… как давно ты здесь? — Я не знаю… здесь нет ни света солнца, ни часов, которые бы не врали, и ни одной живой души, с которой можно говорить, а не драться, — Ваниль бросил на него уставший осуждающий взгляд, и Молочный Свет увидел глубокие тени, омрачившие его веки. — Ты ведь сам постарался! Что, наслаждаешься? — Чистая Ваниль… я не Молочная Тень. Ну, может, отчасти он, но… не я построил эту ловушку! Я хочу вытащить тебя отсюда. На короткий миг на лице Чистой Ванили отразилась надежда. Он выпрямился и долго молчал, разглядывая того, кто представился его спасителем. Но мрачная тень снова легла на его черты, и он отгородился посохом. — Ну конечно. Это ещё одна пытка, так ведь? Здесь всё ложь, всё ложь, всё ложь! — Чистая Ваниль яростно распахнул глаза и ударил древком посоха о камни. Яркая вспышка отбросила Молочный Свет, а когда оглушение прошло, зал был пуст, и лишь эхо носило последние слова, смешанные со стуком, похожим на тиканье часов. — Так вот как я разучился доверять… — прошептал Молочный Свет, сглотнув горький ком. Воспоминания, прежде абстрактные, теперь обретали объём, наполняясь чувствами. Он видел, как устало блуждал по бесконечным лестницам, как заходил в одни и те же залы снова и снова, чувствовал боль в трескающихся ногах и сводящий всё нутро голод, чёрной дырой всасывавший все мысли. И тут и там, среди то и дела возникающих вдали манящих миражей, раздавался смех Молочной Тени. — Что же, что же, мой бедный мармеладный мишка, неужели ты снова умираешь от голода? О нет, я не могу такого допустить. Я ещё не наигрался! Скорее, иди сюда! Здесь стол ломится от еды! О, это слишком горько для тебя? Ты меня обижаешь, мои повара очень старались! Что значит тебе не нравится кефир? Прольёшь хоть каплю, не увидишь еды ещё целую неделю! Да, ты пробудешь здесь ещё неделю! И ещё! И ещё! Когда это закончится? Когда ты будешь готов, моя упрямая марионетка! Когда ты сам поймёшь, что соединиться со мной это единственный выход! — Нет! — закричал Молочный Свет, сдавливая виски, и тут же затрясся, услышав собственный голос, совершенно такой же, как тот, что мучил его. Он бросил взгляд на своё отражение в молочной глади и тут же отвернулся, переполнившись отвращением. — Это всё прошло… я не должен чувствовать это так ярко… — Что есть прошлое? Что есть настоящее? Разве истина не в том, что внутри тебя всё существует одновременно? О, Глупая Ваниль, сопротивляйся сколько угодно, в конце концов ты станешь мной! — Да и что с того! — гневно окрикнул он насмешливый голос. — Что принесла тебе эта победа? Где ты теперь? Что ты теперь, прославленный Источник Знаний? Теперь я — это ты, а тебя больше нет! Нравится? Ответом ему стало лишь эхо. Молочная Тень из воспоминаний, казалось, услышал его, и исчез. — Да, мне тоже не нравится, — Молочный Свет снова взглянул на своё отражение и тяжело вздохнул, заметив расползшуюся по телу глазастую темноту. То, что стало ему почти привычно, для прошлой версии его было воплощением продолжавшегося кошмара, и грядущий диалог казался почти невозможным. Следуя за нитью, он снова нашёл Чистую Ваниль в том, что когда-то было Душистым Садом. Тот лежал под сенью осквернённых черничных деревьев, весь перепачканный лиловым ягодным соком. Он не спал, но глаза его были закрыты, а дыхание тяжёлым и прерывистым, словно он терпел ужасную боль. — Проклятие, они же ядовитые… — Молочный Свет поспешил забрать из ослабевших рук надкушенную ягоду. — Я обманщик… — лепетал Ваниль, — я лгал всем и всегда… я обманщик… я принимаю это… я обманщик! — Нет-нет-нет… — Молочный Свет взял его лицо в ладони и похлопал по щекам. — Чистая Ваниль! Это всё галлюцинации. Не твои настоящие воспоминания! Эти ягоды токсичны! — Ты… говорящий молочный тортик? — Ваниль блаженно улыбнулся, приоткрыв глаза. — Можно мне кусочек? Я так голоден… — Нет, нет, я печенька, как и ты и… О, ведьмы, что ты… ах! — зубы Чистой Ванили сомкнулись на его плече и с лёгкостью отломили кусок теста вместе с айсингом. Молочный Свет попытался оттолкнуть его, но привязанные волшебными нитями конечности были почти бессильны. — Остановись! Ты ешь меня заживо! — Очень вкусно… но бисквит суховат. Нужно размочить в чае. Здесь где-нибудь есть чай? Поняв, что уговоры не могут пробить окутавший разум дурман, Молочный Свет магически переместился, лишь так освободившись из рук Ванили. Тот продолжил бессвязно бормотать проклятия самому себе и щупать руками клумбы одичавших глазорхидей. — Я заслуживаю этого… я только всех подвожу… Ты прав, ты прав! Я не достоин твоей силы… прошу, закончи это… скорее… — Уф… так вот как я выгляжу со стороны, — с сожалением отметил Молочный Свет, исцеляя плечо. — И как меня только терпят? Он визуализировал сад таким, каким он был на чертеже, и скоро вспомнил, где Масала держала растения-антидоты. Самый быстрый из них был и самым живучим, хотя и неприятным. Но сейчас это было даже на руку. Он сорвал несколько молодых листьев и смял в ладони, чтобы выделился сок. — Чистая Ваниль. Съешь вот это, — он вытянул руку так, чтобы противоядие оказалось прямо перед глазами Ванили. — Выглядит аппетитно… Это… убьёт меня? — Нет. Тебя здесь уже ничто не убьёт. — Жаль, — он жадно отправил комок из листьев в рот и начал жевать, но скоро горький сок сделал своё дело и вызвал сильнейшую рвоту. Молочный Свет опустил взгляд, чтобы не видеть этого, но разбуженная ассоциацией память передала все оттенки тех же ощущений. Он вспомнил, как неосмотрительно наелся осквернённой черники, и как несколько дней бродил по саду в непроглядном бреду, пробуя на вкус все, до чего мог дотянуться, пока случайно не набрел на те самые горькие листья. Они принесли облегчение пылающему от сменявших друг друга видений разуму, но добавили страданий обессилевшему от голода телу. Ведь он не знал тогда, какие из этих растений вообще были съедобны, а опыт с черникой отбил всякое желание пробовать что-то ещё. Тогда казалось, что ниже падать было уже некуда. Первичные потребности физического тела постепенно свели на нет любую рефлексию. Мысль о том, чтобы повторить за Молочной Тенью какую-то незначительную ложь ради кусочка мармелада уже не виделась предательством самого себя. Ведь умерев от голода он уже не смог бы отстоять никакую правду. Но его мучитель очень чётко следил за тем, чтобы находясь на грани жертва никогда не переступала её. Чтобы страдания продолжались, затягивая его в омут безнадёжности, заставляя по-настоящему поверить во всю ту ложь, из которой была выстроена эта клетка. — Я ведь уже со всем согласился. Я же уже признал, что я лжец, много раз признал! Я… больше не слышу Свет Истины, — доносился шёпот Чистой Ванили из воспоминаний. — Нет-нет-нет, Глупая Ваниль, — ответил ему насмешливый голос. — Это все лишь слова, а словам такого лжеца как ты не может быть веры! Я подожду, пока ты выгоришь до холодных углей! Любая искра твоего сопротивления может испортить все веселье! — Неужели ты заманил меня в эту башню, чтобы заморить голодом? — Это всего лишь тест на силу ума для третьекурсников, и ты его провалил, бездарность! К счастью, когда мы соединимся, твой интеллект не будет иметь значения. — Я признаю, что я слаб, и что мой ум и близко не так быстр, как твой, но я никогда не стану тобой! — как и много раз до этого, тогда он нашёл в себе силы сопротивляться, но не замечал, что черпал их уже из иного источника, нежели прежде. Вместо веры он зажигал себя злостью, вместо решимости была ярость. Он вставал и продолжал идти не ради Истины, а ради того, чтобы Молочная Тень не оказался прав, и сам не замечая того лишь подтверждал его правоту, постепенно превращаясь в утратившее себя чудовище. Молочный Свет взглянул на свои руки, и вместо тонких голубых пальцев на миг возникли другие, бледно-коричневые, увенчаные чёрными когтями. Образ был смутным — столь измотан был его разум тогда, когда он впервые понял, что произошло и осознал, что прошёл точку невозврата. Тьма, которая, как он думал все эти годы, исходила от Молочной Тени и оставленных им следов в его душе, на самом деле исходила из него самого. Из Чистой Ванили, которого он мыслил как недостижимый утраченный идеал. — Нет… нет… нет-нет-нет… — он зажмурился, но не мог перестать видеть череду из образов, вырывавшихся из слишком долго запертого ящика. Конечно, Молочная Тень был архитектором этого страшного превращения, но это не могло отменить отвращения перед тем, во что он превращался. Эмоции чистые и яркие, ничем не скрытые, иррациональные, практические первобытные разрывались будто снаряды, оглушая, не давая опомниться. — Это всё прошло… это всё прошло! — Кто, кто теперь чудовище, хм? — игриво спросило эхо. Молочный Свет промолчал, зная, что больше всего на свете насмешника раздражала тишина. С его голосом постепенно стихли и эмоции, оставив пространство мыслям. Конечно, он не мог изменить уже свершившегося, хоть и хотел этого каждой своей крошкой. Он был здесь не ради повторения проигранной однажды борьбы, а ради воссоединения с последней частью собственной души, существование которой сам же отрицал. Он открыл глаза и вновь полетел за ведущей его нитью мимо продолжавших возникать по пути воспоминаний, от которых расползалась темнота как из трещин в пространстве. Всё вело туда, где уже однажды закончилось — на главную «сцену» для финального акта разыгранной Молочной Тенью пьесы. На последней лестнице его тревога вновь стала почти физически ощутима. Душа, которую он так кропотливо собирал из осколков и чинил все эти недели, задрожала от приближения к тому месту, где однажды чуть не прекратила своё существование. Тот, кого он нашёл на вершине Башни, напоминал Чистую Ваниль лишь отдаленно. Его тесто совсем побледнело, из глаз исчез свет, на пальцах выросли чёрные когти, в волосах появились тёмные пряди, а во рту блестели острые клыки. Тьма клубилась вокруг него и оседала на некогда светлых одеждах, и даже его посох исказило прикосновение тёмного измерения. Пророк Истины пал и уподобился чудовищу Обмана, ведь только так Молочная Тень смог бы проглотить его светлую душу. — Не может быть… Чистая Ваниль… — поражённо прошептал Молочный Свет, и тут же осёкся, мысленно сравнив себя с теми, кто отталкивал его в настоящем. Они не могли поверить, что странный волшебник с синим тестом был тем, в кого превратился их любимый король. Но смогли бы они принять это существо? — Чистой Ванили больше нет, — ответил он медленно и хмуро. — Я не могу носить это имя. Обман открыл мне глаза на самую уродливую Истину. Отныне я — Бесправедный Отшельник, безразличный к миру. А ты… что ещё такое? Ещё одна глупая шутка Молочной Тени? — Я — это ты. Хотел бы я, чтобы это было шуткой. Ваниль жутковато усмехнулся. — Ты долго меня дурачил, но я наконец-то мыслю ясно. И я знаю, что я — не ты. — Нет-нет, я — действительно ты. Мы находимся в моём подсознании, на самой его глубине, и мне нужно вывести тебя отсюда. Я прятал тебя здесь слишком долго, Чистая Ваниль. Я почти забыл о том, что ты существуешь. — Оставь меня. Мне не интересна твоя болтовня, кем бы ты ни был, — Отшельник огрызнулся, прижимая к себе посох. — Я бы рад никогда не видеть тебя таким, но… — Молочный Свет поднял запястье на уровень его глаз, так чтобы тот мог увидеть прошившую его нить. — Я не могу уйти отсюда без тебя. Ваниль молча проследил за нитью и, обнаружив другой ее конец на своей руке, лишь скривил губы. — Мне нет до этого дела. Если не уберешься, я оторву тебе руку. — Ты этого не сделаешь. Я чувствую, когда мне лгут. Ты вообще помнишь, зачем ты здесь? — Нет. Твоими стараниями я вообще уже не знаю, где мои воспоминания, а где иллюзии… — Ваниль отвернулся. — Я что-то искал… до того как… нет. Я помню только, что несколько месяцев не мог найти выход. Лилия бросила меня у самого порога… дети уснули и потерялись где-то у входа. Я остался один, — голос Ванили дрогнул. — Я остался один, ты доволен? — Нет-нет, ты не один, это всё наваждение. Там за пределами башни твои друзья ждали тебя и очень волновались. — Ты говоришь в прошедшем времени. Значит, больше не ждут. Я искал выход… долго искал. Но потом я понял, что мое место здесь, и здесь я останусь вместе с этой горькой истиной. Я — чудовище Обмана. И эта Башня — моя крепость и тюрьма во веки веков. Так будет лучше для всех. — Как иронично, ты и правда останешься здесь на десятилетия, но поверь мне, никто этому не обрадуется! — Поверить тебе… — Ваниль вновь обернулся и оскалился, залившись хриплым смехом. — Никогда больше. Никому. Не буду верить. Всё ложь. Всё, что сказано, всё, что написано, всё ложь, искажённая несовершенствами ума и беспросветным невежеством! Доверяют лишь глупые дети или те, кому нечего терять. Молочный Свет опустил взгляд. Ему нечего было возразить, ведь это были его собственные мысли, пусть сейчас он и нашёл бы для них более изящное словесное воплощение. Он полагал, что утратил доверие окончательно из-за жизни в Архиве, где каждый мог стать новым источником злого розыгрыша или мучительного эксперимента, но причины лежали глубже, намного глубже. Новая жизнь лишь укрепила то, что появилось в предыдущей. Однако в этом понимании нашлось и возможное решение. Он вспомнил, как легко решился на бегство, когда на то появились мотив и возможность, а значит, это могло сработать и здесь. — А тебе есть, что терять? — спросил он, праздно оглядывая искажённые пейзажи Башни и кружащиеся над ней бумажные светила. — Ты уже на дне. Разве будет хуже, если ты попробуешь… просто попробуешь последовать за мной? Ты не помнишь, но вообще-то ты находишься в Архиве, где есть ответы на все вопросы, и ты надеялся найти здесь способ победить чудовищ. Лицо Отшельника сделалось задумчивым, и из-за безразлично-агрессивной маски проступило что-то похожее на интерес, но быстро скрылось за новой волной сомнений. — Да, ты выглядишь скверно и справедливо боишься, что твои прежние друзья оттолкнут тебя, — продолжил Молочный Свет. — Но представь, что ты всё-таки смог принести им нужный ритуал? Да, ты можешь просто дать книгу, скажем, Белой Лилии, а сам вернуться сюда, раз тебе так хочется сидеть тут в одиночестве и смотреть в стену! — Ладно. Отведи меня в Архив. Но если попытаешься одурачить, — Ваниль вдруг обернулся тенью и мгновенно оказался перед Молочным Светом, а его рука сжалась на его горле так, что он закашлялся, — я сломаю каждую твою конечность, а потом оторву голову. — Закончив фразу, он не отпустил его, а швырнул на пол, дав ощутить всю силу наполнявшей его руки злости. Молочный Свет поднялся и взял Отшельника за руку, и прежде чем тот успел вновь прибегнуть к насилию, переместил их в широкий коридор, напоминавший центральный проход Башни, на порог высоких дверей. Ваниль замахнулся и опустил всю тяжесть своего кулака на живот Молочного Света. Раздался хруст и за ним жалобный стон. — Вот спасибо! Переместил меня в незнакомый коридор! И как я теперь найду дорогу обратно? — Тебе не нужно обратно, — прошипел Молочный Свет, стиснув зубы, и кивнул на дверь. — Думаю, нам сюда. Отшельник попробовал дверь несколько раз с разных точек, но она не поддалась даже после нескольких тёмных сфер, обрушившихся на ее волшебный бисквит. Молочный Свет покачал головой и начертил в воздухе открывающий сигил, соприкоснувшись с которым она отворилась сама За дверью был зал, напоминавший нулевой лекторий — его стены переходили в книжные шкафы и точно так же устремлялись в бесконечную высь, обрамлённую спиральной лестницей. Молочный Свет недоверчиво нахмурился — мог ли весь Архив поместиться в его голове? Или же здесь была только нужная сейчас информация? Он потянулся к случайной книге и, раскрыв ее, тут же понял, что именно здесь было не так. Буквы пускались в пляс и расступались, приглашая нырнуть в сияющую белизну страниц. Он опустил лицо, погружаясь неглубоко, и увидел самого себя, расставляющего книги по кофейной магии. Это было одно из первых заданий, где-то в самые ранние месяцы жизни в Логополисе. И хотя это было десятки лет назад, сердце сжалось от обиды за прошлого себя, такого потерянного и беспомощного перед сковавшей его волей. Он поспешил покинуть воспоминание, захлопнул книгу и тряхнул головой — как раз вовремя, чтобы последовать за Ванилью, до боли натянувшим связывавшую их нить. — Я ошибся. Это не то место, — сказал он, поравнявшись с ним. Вместо ответа тот лишь ускорил шаг, хоть и не мог даже представить что ищет и где. Молочный Свет обогнал и облетел его, попытавшись преградить путь. — Нет-нет-нет, я ведь уже говорил тебе, что мы… в моей голове? Ваниль схватил его за воротник и резко отбросил в сторону, продолжив уверенный подъём. — В этом Архиве нет ничего о победе над чудовищами. Здесь только куски моей жизни, и поверь, это самое скучное зрелище на хлебной земле. Тридцать пять лет вычитки, каталогизации, систематизации и компиляции с перерывами на пытки. Пустая трата времени! Если не веришь мне, просто загляни в любую книгу и убедись! Ваниль хмуро взглянул на него, но все же сделал, как он сказал — схватил с ближайшей полки случайный том и погрузился в него лицом. Молочный Свет пусть и не мог видеть его глазами, память тут же обрисовала нужный фрагмент — ещё один долгий день, прерывавшийся на короткие призывы для дополнительных поручений. Она воспроизводила не только визуальный образ, но и всё многообразие непрожитых чувств, теснившихся в пробитой голове. Вопреки ожиданиям, Ваниль продолжал стоять, опустив лицо в страницы, словно перед ним была не повторявшая множество похожих действий на протяжение многих часов марионетка, а увлекательная театральная постановка. — Серьезно, здесь не будет никакого панчлайна, — сказал Молочный Свет, немного удивляясь такой реакции. — Я закончу составлять сборник новейших заклинаний, а потом займусь каталогом мутаций чудовищных дрожжей… потом где-то через три часа меня призовёт Масала и испробует на мне новые растения, потом ещё семь часов на каталог, потом проректор потыкает в меня вилкой… — он поморщился от ощущений, испытанных десятилетия назад, но все ещё свежих и ярких в его голове. — Совершенная память иногда просто проклятие. Чистая Ваниль поднял голову и долго смотрел на него, затем пролистнул несколько страниц вперёд, и на невысказанный вопрос мрачно ответил: — Хочу посмотреть, как в тебя тычут вилкой, тварь. Молочный Свет вздрогнул, снова не в силах сразу осмыслить его слова и принять, что эта часть его была настоящей. Что она должна была всегда быть где-то в нём, чтобы проявиться в самый тёмный час. И тем уродливее выглядело это чудовище на контрасте со светлым, почти святым образом, оставшимся в памяти друзей и сограждан. — Чистая Ваниль… ты не такой. Ты ведь… самая добрая, самая понимающая печенька, открытая даже самым сломленным искажённым душам. Ты не приемлешь насилия! — Ты смог это изменить. Так наслаждайся, — губы Ванили сложились в жуткую злую усмешку, и он снова нырнул в раскрытые страницы. В этот раз он вернулся быстрее, его лицо исказила гримаса отвращения. Он снова бросил взгляд на Молочный Свет, тряхнул головой, отставил книгу и продолжил подъём. Однако его любопытство на этом не закончилось. Он шёл и открывал случайные книги, листал их, опускал в них лицо, терпеливо наблюдал за однообразной рутиной хранителя Архива, затем с лёгким разочарованием отставлял и переходил к следующей. Так продолжалось довольно долго, прежде чем Молочный Свет не вытерпел и спросил снова. — Что ты пытаешься там найти? Ваниль положил очередную книгу на место и долго молчал, блуждая взглядом по бесконечным полкам. — Ты бы не стал придумывать в деталях такую жизнь. Значит, это правда, — губы Отшельника сложились в тугую линию. — Наконец-то, хоть какая-то правда. — Я хотел бы и вовсе её забыть. Она как огромный камень тянет меня вниз и не даёт… стать тем, кем я хочу быть. У меня не было возможности выбирать, мне пришлось принять эту роль, поверить в то, что я чудовище, заслужившее страданий, и превратиться в послушного хранителя Архива и терпеть всё с улыбкой… Я был так жалок… ты не заслужил такой участи. Я не хотел… не хотел, чтобы ты когда-либо увидел это! — Хватит решать за меня, что я должен, а что не должен знать! Думаешь, стал Источником Знаний, и теперь имеешь право запрещать другим? — Вовсе нет, но… — Не может быть никаких «но»! — перебил его Ваниль яростным криком. — Я всю свою жизнь искал Истину, а нашёл тебя, вертлявого лжеца, играющего фактами и смыслами так, что кажется, что Истины вовсе нет! — он несколько раз тяжело выдохнул, и его взгляд смягчился. — Но теперь я вижу, что для тебя Истина это лишь боль, отчаяние и одиночество, и от такой действительно хочется лишь бежать. Ты просто не мог стать кем-то другим. — Нет… я… я другой… мне было больно, но я не стал чудовищем! — Молочный Свет сжал зубы, но не смог сдержать подступившие слёзы. Пусть сказанное и не было для него чем-то новым, напоминание о том, от чего он старательно отворачивался ранило невыносимо. — Я хорошая печенька… Я не Молочная Тень, я не такой… да, моя жизнь была не из лёгких, но я боролся, я смог сохранить свой свет! Да, мне уже не стать таким чистым и невинным, каким когда-то был ты. Но я всё ещё хочу сделать всё от меня зависящее, чтобы все печеньки были счастливы. Бесправедный Отшельник сошёл к нему на несколько ступенек и заглянул в лицо нечитаемым взглядом. — Никто и никогда в это не поверит. И я тоже не верю. Ни единому слову. Так что прекрати этот слезливый спектакль, проклятый шут! — ладонь Ванили обрушилась на его заплаканное лицо, впечатывая его в книжную полку. Дизориентированный от боли и эмоций, Молочный Свет отпустил нити и упал на ступеньки. Но нападавший не стал давать ему передышки, и тут же припечатал сверху мощным потоком тьмы. Он почувствовал не боль, а нечто намного хуже. Его душа, которую он так старательно собирал из осколков, опасно зазвенела, словно готовая вновь рассыпаться. — Как Клубничная печенька оказалась в твоих воспоминаниях? Что ты с ней сделал? — Это и твои воспоминания тоже. — Лжец. — Она всего лишь расчёсывала мне волосы, потому что я сам не мог. А я не делал с ней ничего дурного. Это наш милый дружеский ритуал, — ответил Молочный Свет, и тут же поймал себя на том, что не хотел бы, чтобы Клубничной пришлось столкнуться с тем чудовищем, что стояло перед ним сейчас. — Ты сам только что сказал, я не смог бы придумать это нарочно. — Это правда слишком скучно для тебя. Но это значит что она… не понимаю. — Видимо, это необходимо, чтобы ты понял, — Молочный Свет спустился к самой нижней полке и взял потрёпанную толстую книгу. Заглянув внутрь он тут же отпрянул, убедившись — там было воспоминание о ритуале. Такое же, как он считал когда-то в осколке Света Истины. Он подал её Ванили, и тот несколько минут хмуро созерцал предложенные ею неприятные картины. Затем отстранился, и взгляд его снова сделался злым. — Чушь. Такого не может быть! — он яростно швырнул книгой в Молочный Свет и встал в боевую стойку, приготовив заклинание — Потому что такого не может быть никогда! Проклятый лжец! Я так и знал, что это ещё одна твоя пытка! — О, нет-нет-нет, кажется я поторопился с главным откровением, прошу не надо насилия! — О нет, словами тебя не достать, тебе знаком только язык боли! — он вскинул посох, и из разверзшегося над ними иного измерения посыпались смертоносным дождём тёмные осколки. Приближаясь, они отклонялись, устремляясь к единственной цели. Молочный Свет выставил защитное заклинание, но поток был столь интенсивным, что быстро истончил его, так что несколько снарядов прошли насквозь, измельчившись до игл, и мгновенно изрешетили и раскололи его тесто. Однако магия Архива сработала даже в рамках видения, и скоро он вновь парил над полом лектория целый и невредимый. Напоминанием о разрушительной атаке осталась лишь фантомная боль и ощущение, что на ткани его души появился новый нарыв. — Вот как, — Отшельник мрачно усмехнулся и стал направлять в него уже одиночные удары. Молочный Свет опустил руки и прекратил попытки защититься, решив позволить монстру насладиться обретённой властью. Понадобились считанные секунды, чтобы вспомнить, как абстрагироваться от боли не теряя достоинства. Ваниль вонзал новые и новые снаряды в его тело с азартом экспериментатора, словно насмотрелся на жестокие затеи профессоров Логополиса и пожелал повторить. — Может хотя бы озвучишь цель эксперимента? — Хочу узнать, сколько раз смогу ранить тебя, пока эта магия не починит тебя снова. — Если не будешь бить в жизненно важные органы, это может продолжаться очень долго, — меланхолично ответил Молочный Свет, стоически снося новые раны. — Черничный Чародей установил рекорд, воткнув в меня тысячу сто тридцать одну булавку длиной с два пальца минимальной толщины по самую головку. Это была прямо-таки ювелирная работа, одно неверное движение и я бы рассыпался в месиво из крошек и джема… и булавок, конечно. Можешь себе представить? Ваниль, будто бы раздосадованный тем фактом, что кто-то до него уже проводил подобные эксперименты, вновь ударил в его сторону концентрированным потоком тьмы, снова оттолкнувшим Молочный Свет спиной в шкаф. Несколько книг осыпались ему на голову, и Ваниль взял одну из них. Но вместо того, чтобы использовать по назначению, он продолжил насилие, с размаху ударив его по голове, и уже после этого весь образ исчез во вспышке знакомой сводящей с ума боли. *** Впервые за всё время терапии возвратным зельем его эффект продолжался так долго. Впав утром в похожее на сон забытие, Молочный Свет оставался в нём весь последующий день — так отчитались Лилии все те, кто заходили проведать его, пока она удалилась по делам Серебряного Королевства. Она попросила принести обед в его покои и медленно ела свою порцию, надеясь, что запах молока с ванилью и корицей ускорит его пробуждение. Однако и это не помогло. Он не реагировал ни на слова, ни на прикосновения, ни даже на аккуратные попытки встряхнуть. Уговорив себя не беспокоиться раньше времени, она легла спать рядом с ним, но каждый час просыпалась в беспокойной надежде. Наутро она снова потрогала его и с ужасом обнаружила, что его тесто стало сухим и холодным, а поза не поменялась за всю ночь, хотя последние дни, вновь обретя подвижность, он постоянно ворочался во сне. Теперь повод для волнения стал куда ощутимее. Лилия вновь открыла инструкцию и пробежала глазами побочные эффекты. Лишь немногие из них соотносились с отказом тела вовремя проснуться, и все они были очень тревожными признаками. Глубоко вдохнув, и подавив ещё одну волну паники, она решила сначала сделать то, что предписывало расписание — залить новую порцию зелья в рот спящего. Она сделала это аккуратно, не проронив ни капли мимо и проследив, чтобы всё попало в нужное горло. Но и после этого ни спустя час, ни позже он не проявил никаких признаков сознания. Не выдержав дольше ожидания, Лилия выбежала из комнаты и направилась в оранжерею, намереваясь использовать портал в Логополис. Однако на середине пути она столкнулась с одним из магов — тем самым юношей, что раздражал всех своими странными расспросами. — Черничный Сапфир, верно? — спросила она его, когда он попытался с ней разминуться. — Чёрт, как же паршиво без проекций, — пробормотал он, не поворачиваясь к ней, но всё-таки замедлил шаг. — Мне нужно, чтобы ты сбегал для меня к своим коллегам. — Эй, я вам не мальчик на побегушках! — проворчал Черничный Сапфир. — Я — честный летописец! — Которому почему-то охота ошиваться здесь, а не в родном городе зануд. Ладно, тогда я схожу сама. Уверена, они будут так рады меня видеть… — Нет-нет-нет, только не это! — суетливо возразил он и развернулся к ней. — Извините меня, Королева Фей. Я… как можно скорее доставлю ваше сообщение. А что случилось? — Печенье Молочный Свет испытывает тяжёлые побочные эффекты от терапии возвратным зельем. Мне нужна консультация кого-то компетентного, чтобы быть уверенной, что я не преувеличиваю проблему. — Вы дали ему возвратное зелье?! — он чуть не подскочил на месте и тут же изменил направление. — О, это многое объясняет, дорогие зрители! Хозяин снова в беде… Я отправлюсь немедленно! — Хозяин? — переспросила Лилия, но летописец уже устремился обратно к порталу. Она неторопливо пошла за ним, позволив себе немного подышать ароматами цветов, чтобы отвлечься от тревоги, но та наступала снова и снова всё сильнее и сильнее с каждым вдохом. К вечеру она уже переполошила всё королевство. Ещё недавно ненавидевшие «синего дьявола» жители теперь искренне забеспокоились, услышав о его состоянии. И хотя Лилия продолжала повторять, что это всё ещё может скоро закончиться, и не стоит раньше времени паниковать, они уже условились составить график, кто и когда будет дежурить возле спящего, подносить ему еду и менять бельё, чтобы это тяжёлое бремя не легло на неё одну. Их забота тронула её и немного уняла тревогу, так что она смогла спокойно встретить гостя из Логополиса, когда тот наконец прибыл. — Добрый день! Я — печенье Сливовый Дэниш, доктор магической медицины. — Дэниш? — Лилия оглядела прибывшего — низенького рыжебородого пряника с заметным животом, обтянутого в нарядный брючный костюм в цветах Логополиса. — Я ожидала увидеть Масалу. — Профессорка Масала — зельеварка, её дело смешивать и экспериментировать с зельями. А я — практикующий врач. Черничный Сапфир требовал наиболее компетентного, так вот — это я. Я знаю, как действует возвратное зелье, нам это весь третий курс разжёвывали. Войдя в спальню, он тут же нашёл и раскрыл дневник приёма зелья и принялся внимательно изучать, то и дело неодобрительно хмыкая. — Молочный Свет рассказывал мне обо всех значимых печеньках Логополиса. Почему я никогда о вас не слышала? — Последние несколько столетий я существовал в виде весьма агрессивной гигантской восьмёрки жезлов. Но благодаря Горькому Озеру Правды я… снова доктор Дэниш, — он улыбнулся, продемонстрировав острые зубы. — Не волнуйтесь, я дал клятву Гиппократа и не посмею навредить даже самому неприятному пациенту! — Клятву кого? — Кажется, это очень древний маг-целитель из мира людей. Однако, приступим, — он засучил рукав Молочного Света и принялся ощупывать тесто, сначала пальцами, затем какими-то неизвестными Лилии приборами, выглядевшими очень архаично. — Хм-м… цвет теста бледнее нормы, сердце бьётся медленно и ровно, дыхание слабое, но достаточное для питания мозга, рефлексы… — он ткнул в середину ладони острой палочкой, — в норме. А вот потоки жизненной энергии двигаются очень хаотично. — Не так давно он переболел белой чумой. Может ли это быть рецидив? — Нет-нет, это нечто совсем другое. Его тело по всем признакам здорово. Но посмотрите сюда, — Дэниш раздвинул веки на обоих глазах Молочного Света, и тот даже не попытался моргнуть. Их айсинг выглядел одинаково серым, больше не соответствуя ни Чистой Ванили, ни Молочной Тени. — Его разум не вернулся в течение дневного цикла. Для того, кто принимает возвратное зелье, это может означать две вещи. Первая — он столкнулся внутри себя с трудностями, которые не разрешить за один день. Вторая… которая впрочем может легко стать итогом первой — он потерпел неудачу и не сможет вернуться больше никогда. — Нет… он самая сильная печенька, которую я знаю, он не мог потерпеть неудачу! — запротестовала Лилия. — Он наконец-то почувствовал волю к жизни, начал учиться ходить, подружился со старыми друзьями… он просто не может сдаться сейчас! — Мне очень жаль, Королева Фей. Я изучил дневник и не могу не сказать, что с такой скачкообразной динамикой было лишь делом времени, когда очередной срыв добьёт его психику. Вам стоит приготовиться к худшему, так как вероятность трагического исхода в его случае два к одному. — Должно быть что-то, что я могу сделать, чтобы ему помочь! — Конечно. Но не возлагайте на это слишком много надежды, это лишь базовые рекомендации. Проветривайте помещение, впускайте солнечный свет каждое утро, чтобы он чувствовал ход времени, следите за тем, чтобы он получал необходимую пищу, используйте согревающие мази, разминайте конечности и меняйте позу больного, чтобы тесто не слёживалось и не усыхало, соблюдайте гигиену. Продолжайте давать ему зелье — если в нём продолжается борьба, оно придаст ему сил. И… говорите с ним. Даже если он вас не слышит, так вам будет легче его отпустить. — Благодарю, — мрачно выдавила Лилия, — вы были совершенно бесполезны. — Здесь больше ничего нельзя сделать. Любой другой врач скажет вам то же самое, — Дэниш убрал инструменты в саквояж и выпрямился, всем своим видом демонстрируя уязвленную профессиональную гордость. — И Масала сказала бы то же самое, только гораздо менее приятными словами. Дайте мне знать, когда дадите ему последний флакон. Если он не вернётся, мне придётся сообщить проректору новости, — презрительно хмыкнув, он удалился. Белая Лилия опустилась на постель, переполненная болью и протестом. Она схватила Молочный Свет за плечи и снова начала трясти, умоляя его подать ей хоть какой-то знак или намёк на то, что слова врача не соответствовали истине. Но единственным итогом тряски стало то, что его шея неестественно изогнулась и голова сползла с подушки, из-за чего рот непроизвольно приоткрылся и из него выпал язык. Она поспешила вернуть его голове прежнее положение, но та снова скатывалась, будто сама гравитация теперь издевалась над отказом Лилии принять реальность. И тогда она просто прижала всё его тело к себе, не оставляя шанса случайно выскользнуть. Дальше была ещё одна беспокойная ночь и утро, которое не принесло перемен. Она снова залила в Молочный Свет зелье и осталась рядом, встречая рассвет, напоминая и себе самой, что время не остановилось. — Последний раз после приёма зелья ты говорил, что снова пережил тот день, когда Старший Фейри вернул меня к жизни. Ты вернулся быстро и потом весь день не мог перестать обнимать меня, словно боялся, что я снова умру… — губы Лилии дёрнулись в короткой улыбке, и она нежно коснулась щеки Молочного Света, стирая немного влаги от зелья с губ. — А тогда, когда ты был Чистой Ванилью, ты несколько дней боялся даже просто подойти ко мне. Не знаю, о чём ты думал, но мне больше нравится, когда ты меня обнимаешь. Кажется, только сейчас я наконец-то почувствовала, что нужна тебе. А ты нужен мне. Я не могу сказать за других. Только за себя. Но ты точно знаешь, что я не лгу. Она вновь удалилась в Серебряное Королевство, надеясь, что рутина по управлению суетливыми фейри вновь отвлечёт её, но образ пустых серых глаз Молочного Света никак не оставлял её мысли. Все предупреждения магов Логополиса об опасности избранного им лечения вновь крутились в её голове, и в какой-то момент она обнаружила себя играющей в крокет с несколькими фейри и магами-студентами, вкладывая весь свой гнев в удары по мячам, сносящие изящные воротца. Никто даже не смел напомнить ей о правилах — слишком всех впечатлил вид разъярённой королевы с молотком. Однако и день, и игра подошли к концу, и настало время возвращаться. Лилия уже знала, что ей не стоило ждать перемен, ведь иначе те, кто дежурил у постели Молочного Света точно нашли бы способ сообщить ей новость. Гнев сменился опустошающей тоской, пригасившей робко тлеющую надежду. Она замедляла шаг, приближаясь к беспощадной реальности, пока наконец не открыла дверь. В спальне у изголовья спящего сидела Чёрный Изюм, на коленях её была книга. На столике в центре комнаты стояли пустые тарелки, на которых выискивали крошки тараканы. — …Что в имени? Ведь как ни назови ты розу, то не изменит сладкий аромат. Так не изменит имя то совершенство, что тебе дано богами… — сбивчиво читала Чёрный Изюм, теряясь в сложном ритмическом рисунке. Завидев Лилию, она выдохнула и перевернула книгу, отложив раскрытыми страницами вниз. — Привет. Лилия лишь кивнула, переведя взгляд на неподвижное тело, окружённое группой изюмных воронов. — Клубничная печенька говорила, что это была одна из его любимых книг. Но по-моему это ерунда какая-то, — призналась Изюм. — Вот как? — Лилия взглянула на название и увидела лишь малознакомые человеческие имена. — Почему? — Не знаю. Враждующие семьи, дети страдающие от любви… звучит как история о печеньках, которым просто нечем заняться. И которым никто не пояснил, что настоящие отношения это немного сложнее, чем забираться ночью на чужой балкон и… Лилия вдруг рассмеялась, живо представив, как Молочный Свет, услышав подобную дилетантскую критику, восстаёт из забытия и вступает в отчаянный литературоведческий спор с регентом Ванильного Королевства. Но в реальности он продолжал лежать неподвижно, абсолютно безразличный ко всему, и смех скоро перешёл в горькие рыдания. Когда она смогла остановиться, ни Изюм, ни ворон в комнате уже не было. Теперь, когда птицы улетели с кровати, тараканы начали собираться вокруг хозяина. Они уже не пытались прятаться, а просто ползали по голубому тесту, словно тоже надеялись, что разбудят его прикосновениями острых лапок. Несколько особо наглых и настойчивых жуков копошились прямо на его лице, и Лилия, не выдержав отвращения, грубо стряхнула их. — Уходите! — закричала она на них. — Если вы не можете ничем помочь — уходите! Однако вместо того, чтобы уйти, жуки обернулись тёмными кляксами и перекрасили всё постельное бельё в чёрно-синий, так что теперь выглядело, будто Молочный Свет спал посреди космической пустоты. Лилия раздвинула его веки и нависла над ним, глядя в совершенно безжизненные глаза, ничуть не поменявшиеся с прошлого раза. Даже когда он был статуей, даже охваченный белой чумой он демонстрировал больше признаков жизни. — Неужели… неужели ты действительно сделаешь это? Неужели ты заставишь меня хоронить тебя снова? Ты не можешь так со мной поступить… ты обещал! — её слёзы падали на сухое тесто и моментально впитывались, оставляя тёмные влажные пятна, на которых тут же образовывались крошечные трещины. Лилия с ужасом отшатнулась — ей доводилось видеть подобное, оплакивая мёртвых, но никогда ещё не приходилось наблюдать, как печенька распадается на крошки, будучи ещё живой. Доктор Дэниш всё-таки был прав, и отрицать реальность стало бессмысленно. Единственным, что она могла сделать — было не дать его увядающему телу умереть раньше, чем последний флакон зелья коснётся его губ. Проспав всю ночь тяжёлым сном без сновидений, наутро Лилия снова дала ему зелье и осталась рядом, продолжив читать вслух раскритикованную Изюм книгу. Однако, когда морковная печенька прибыла сменить её, она отказалась уйти. — Я останусь с ним до конца. Но не откажусь от помощи. Мне всё ещё нужно, чтобы кто-то приносил еду и мази. И помогал мне его мыть. И переворачивать. Но, пока он жив, я останусь здесь, — сказала Лилия, бросив взгляд на последнюю корзину с флаконами возвратного зелья. Их осталось чуть больше, чем на две недели, и она могла позволить себе посвятить это время ему. — И попросите кого-нибудь добыть в Архиве пару томов любовной поэзии фейри. Самой тягучей и высокопарной. Он её терпеть не может, вдруг это его разбудит. Когда морковная печенька откланялась, вновь оставив их наедине, Лилия выдохнула, ощутив иррациональное облегчение. Взяв Молочный Свет за холодную ладонь, она легла рядом с ним, уже не обращая внимания на блуждавших возле него жуков. — Интересно, где и когда ты сейчас? — прошептала она ему в левое ухо. — Если ты снова там, в Башне, что бы ни происходило с тобой, что бы ни говорил тебе шёпот из темноты, прошу знай… я всё ещё здесь. Я хочу быть рядом, когда ты проснёшься. Каким бы ты оттуда ни вернулся. Помни, что я согласна. Главное только вернись. *** Молочный Свет не знал, сколько прошло времени, прежде чем боль, расколовшая сознание, перестала быть единственной реальностью. Она всё ещё звенела, забивая собой почти всё, но теперь сквозь неё проступило смутное ощущение собственного тела в пространстве. С одной стороны к нему прикасалось что-то мягкое и очень знакомое, с другой обдувал воздух, магически циркулирующий между бесконечными стеллажами великого Архива, пахнущий книжной пылью и тараканами. В какой-то момент к нему прикоснулось что-то тёплое, как солнечный свет, разгоняющий туман, вновь допуская его к возможности анализировать. Открыв глаза, он увидел знакомую картину, к которой когда-то успел привыкнуть как чему-то родному — искажённый иным измерением вход в запретную секцию, открывшийся прямо над головой. Он перевёл взгляд и увидел плотную тёмно-синюю ткань гамака с золотой оторочкой и много цветных подушек, между которых лежали игрушки и книги. — Цветочек? — вяло позвал он, и несколько глазорхидей, обвивавших гирлянды из звёзд, откликнулись, развернув к нему головки и приветливо моргая. Но любимого посоха среди них не было. Приблизительно осознав, где он находился в пространстве, он попытался определиться со временем, но боль всё ещё была слишком сильной. Её источник был неясен, исходил откуда-то изнутри и не имел отношения к телу, которое, казалось, было невредимым. Он пощупал руки и ноги, потрогал лицо, и ничто не показалось ему неправильным. Кроме того, что он никак не мог вспомнить, был ли сегодня его выходной, или его в любой момент могли снова призвать требовательные профессора. Он медленно на четвереньках прополз к другому концу гамака и дотянулся до цепочки с часами. Однако вместо ответа они дали лишь больше вопросов — стрелки на всех трёх циферблатах двигались в разных направлениях, и движения шестерёнок не совпадали со звуком. — Сломались? — он перевернул каждый из них, проверяя под стеклом внутренности механизмов, и обнаружил, что те работали исправно вопреки отсутствию половины деталей. — Это что, дурной сон? Но в моих снах такого не бывает… — он заглянул в собственную память, но кроме боли смог поймать лишь смутный образ, которому не мог найти объяснения — чудовищного вида печенье с разноцветными глазами, которое сперва ломало, а потом панически пыталось собрать заново его тесто. В нём было что-то знакомое, но имя пока ускользало, как и всё прочее, в перепутавшихся во времени однообразных осколках прошлого. После нескольких неуклюжих попыток ему удалось подняться на ноги, и он тут же удивился этому факту. На некоторое время он просто застыл, ощупывая икры и бёдра и оценивая ощущения. — Разве я… мог раньше ходить? О, это всё так странно… где же Цветочек? — он снова стал вглядываться в любопытные глаза глазорхидей в надежде увидеть нужный, одновременно пытаясь вспомнить ещё хоть какие-то детали, но боль, едва отступившая, снова переполнила восприятие белым шумом чего-то похожего на бесконечный звон разбитого изомальта. Снова дизориентировавшись, он упал и скатился к середине гамака и некоторое время лежал, не в силах абстрагироваться. Затем он подполз к боковому краю и выглянул за него, практически свесившись, вглядываясь в пропасть из книжных шкафов. — Может, я забыл его на рабочем месте? Но на каком? — он потёр висок. — Что я делал вчера? — новый приступ головокружения заставил его перевалиться через край и полететь вниз, но светлая вспышка прервала падение, и он снова был в гамаке, но теперь уже не один. — Ты что делаешь! — резко сказала уставшая и сердитая печенька в чёрном. В его разноцветных глазах и всклокоченных сливочных прядях угадывались черты незнакомца из воспоминания. — Я же сказал тебе лежать! — Посторонний, назовите себя! — сказал Молочный Свет возмущённо, мгновенно вырвавшись из его рук пространственным прыжком. — Вы явно не авторизованы находиться здесь! Это секция ограниченного доступа, сюда можно только по специальным заранее одобренным приглашениям! Мне очень жаль, но придётся вас наказать по правилам Академии… или… в правилах нет такого пункта? Почему мне кажется, что они успели поменяться… — Ложись, упрямый дурак, — посторонний тоже совершил прыжок и, крепко схватив его туловище, принялся толкать. — Не трогайте меня! — запротестовал Молочный Свет, пытаясь тщетно отнять от себя его руки. Пусть он не мог вспомнить имени этой печеньки, отчего-то он чётко идентифицировал его как возможного агрессора. Наконец, посторонний отпустил его, и он сам оступился и упал на подушки, невольно выполнив его просьбу, ведь накатившая слабость не позволяла сразу подняться. — Я не знаю кто вы, но почему-то мне кажется, что моё нарушенное восприятие связано с вашим присутствием здесь. Вам следует уйти, или я… — он хотел было начать творить сигилы для истинного превращения, но вместо этого снова схватился за голову, пытаясь прогнать заполнивший её звон. В этот раз в нём как-будто стал различим чей-то отдалённый шёпот, а перед мысленным взором из черноты вспыхивали, тут же ускользая, картины из иной реальности, которая не могла быть никак связана с ним. Он видел лицо прекрасной женщины, блестящее от слёз, смеющихся детей играющих в поле, города и королевства, в которых точно не мог до этого побывать, эпические битвы и вспышки чужой агонии. — Да, это я сделал! — с горечью признался незнакомец. — Но я не хотел чтобы… я вообще не знаю, чего хотел, я был так зол, мне просто хотелось бить, ломать, снова ломать… И вдруг ты действительно сломался. Окончательно, — мрачно припечатал он. — Эта магия перестала тебя чинить, и… я вдруг осознал, что это не игра. Я убил тебя по-настоящему. Просто уничтожил, раскрошил в месиво из теста и джема… Всё, что было до этого, было просто эмоциональным срывом, но после… я понял, что стал настоящим чудовищем. — Где-то здесь точно должно быть «но», ведь я жив. Хоть и не могу вспомнить, какой сейчас день и какая у меня текущая задача. Это ужасно раздражает, если мои хозяева обнаружат понижение эффективности, меня ждут очень неприятные процедуры! — Не знаю, кого ты имеешь в виду под своими хозяевами, но кроме нас с тобой никого нет в этом проклятом лабиринте. Ты нашёл меня в самой его глубине, попытался помочь, а я… я сделал это с тобой, и никакая сила исцеления не могла это исправить! Новая череда вспышек явила образ незнакомца сразу во множестве ипостасей, светлых и тёмных, молодых и зрелых, и наконец-то из подёрнутого помехами омута вынырнуло имя, обжигающее своим звучанием. — Печенье Чистая Ваниль. Откуда я тебя… — он опустил взгляд на леденец, похожий на крест на его груди, и вспомнил уже его, повторённый во множестве вариаций. Инграммы постепенно выстраивались в хронологию и приобретали подобие логики, хоть и не той, что он ожидал. Сначала это были лишь упорядоченые визуальные образы, потом к ним постепенно присоединились наборы фактов и характеристик, затем он смог отделить частные проявления, и память наконец-то явила какие-то события, соотносящиеся с личным опытом. Он вспомнил, как искал осколки камня души, и тут же снова перед ним замелькало лицо женщины с печальными алыми глазами. — Что бы ни происходило там с тобой, прошу знай… я всё ещё здесь. — прозвучал в мыслях тихий голос, принадлежавший кому-то очень близкому. Было неясно, насколько реальным он был, но что-то в нём заставило вспомнить, что Молочный Свет уже давно перестал быть пленником и слугой, и был здесь по какой-то другой причине. У этого путешествия была цель, ради которой он должен был вытерпеть всю ту тьму, что обрушил на него искажённый и осквернённый Чистая Ваниль. — Я не знаю, что произошло, — продолжал путано объяснять тот. — Я, наверное, несколько дней листал все эти книги с твоими воспоминаниями, и каким-то образом это вернуло тебя к жизни. Но ты был… пустым. Как сломанный вафлебот. Только сейчас начал говорить. — Должно быть, зелье смогло исправить нанесённый тобой ущерб… — Какое зелье? — Что? Что я сказал? Зелье? — Молочный Свет заморгал, снова сосредоточившись на неохотно упорядочивающемся шуме, и перед мысленным взором проступил образ изорванного гобелена из золотых и голубых нитей, пытавшегося медленно восстановить самого себя вопреки оставшимся в ткани тёмным лезвиям. Через него проступил горьковатый вкус зелья и страницы инструкции, которую он же сам и писал. Вместе с ними пришло наконец осознание, где именно он был и когда. — О, нет… Глупая Ваниль, что ты наделал! Я так долго работал, чтобы всё починить! Как же я теперь вернусь… Всё было так хорошо, а ты снова всё сломал! — Я не понимаю, о чём ты, но мне очень жаль. Никто не заслуживает такой жестокости. Даже ты, — Ваниль раскаивался искренне, и тьма, искажавшая его облик, немного отступила, так что белки его глаз из чёрных вновь стали белыми. — Я запутался в собственной лжи и как всегда всё испортил. Вот поэтому я и не должен покидать эту башню. — Ну уж нет, — вспомнив заклинание левитации, Молочный Свет поднялся в воздух. — Да, тебе удалось то, что до этого не удавалось куда более опасным противникам, но раз уж я как-то это пережил, я просто обязан вытащить тебя отсюда! Даже если придётся манипулировать твоим чувством вины. — Но для чего это тебе? — Если я оставлю тебя здесь, ты никогда не перестанешь разрушать меня снова и снова, и я буду вынужден тратить силы на то, чтобы выжить, вместо того, чтобы просто жить. Потому что это то, кто ты есть, но даже такой ты заслуживаешь понимания и принятия, — он протянул Отшельнику руку, и тот осторожно пожал её когтистой ладонью. Коротким прыжком они перенеслись через иное измерение в коридор за пределами нулевого лектория. Тот вывел их на главную площадь, едва угадывавшуюся среди руин и грязи. Казалось, чары Молочной Тени спали, и больше не пытались удержать или запутать. И ничто больше не прятало страшную правду о запустении некогда процветающего города. Молочный Свет поежился от иррационального сожаления. Он вспомнил, что уже видел эти груды камней, не чувствуя с ними связи, но теперь в груди защемило. Он действительно полюбил Логополис с его строгой упорядоченностью и взвешенными допущениями хаоса, несмотря на всю боль, которую пережил в его стенах. Жизнь здесь была его реальностью долгие годы, и именно воспоминания о ней стали той основой, вокруг которой он постепенно заново собрал все остальные. Видеть его разрушенным, пусть и в инграмме из прошлого, было невероятно грустно. Ваниль тоже остановился и щурился, словно давно не видел света, даже такого тусклого и замутнённого витающей в воздухе каменной пылью. — Выход должен быть там. По главной улице прямо, — сказал Молочный Свет, чтобы нарушить молчание. — Я… очень надеюсь, что это сработает, и мы вернёмся в настоящее. — Я не собираюсь уходить ни с чем, — устало бросил Ваниль и развернулся на месте. — Я ведь искал правду о чудовищах, и так ничего и не нашёл. Лишь сам стал одним из них. Верни меня обратно. — Вот же упертый… ты ведь уже перечитал весь мой Архив! Ты не найдешь здесь ничего, что я не знаю! Я могу рассказать тебе о чудовищах все, что ты хочешь знать, но от этого не будет никакого… — Не пытайся меня остановить, — перебил его Ваниль, устремившись обратно в главный коридор, словно надеялся вновь заблудиться. Нить натянулась, обшарпанные стены вновь покрыла вуаль иллюзии, когда они свернули из парадного прохода в более узкий, за которым начиналась паутина из лестниц. Остановившись ненадолго, Ваниль выбрал одну, ведущую вниз в темноту. — И куда мы по-твоему идем? — спросил Молочный Свет, следуя за ним, то и дело с тоскою поднимая взгляд в высоту, из которой проникало всё меньше света. В мыслях снова прозвенел голос Белой Лилии. Слова были почти неразличимы, но в интонациях угадывалось отчаяние. — Тебе не нужно летать за мной. — Я к тебе буквально привязан. Как воздушный шарик. — Так отвяжись! — Нет. Я чуть не умер ради того, чтобы вернуть тебя, забыл? — Да почему ты просто не отстанешь? Я тебе не нужен! Я испорченный подгоревший пряник! Просто забудь и выбрось! — Я не менее упрям, чем ты. Мы буквально одна и та же личность, просто с разных сторон. Ваниль обернулся, бросив на него взгляд, полной бессильной злобы на того, кто посмел прекратить одиночество, с которым он успел сродниться. — Интересно, как далеко ты готов зайти, — он усмехнулся и взглянул за край лестницы в темноту, у которой не видать было дна. В потухших глазах вновь мелькнул мрачный задор. — Вот если например я прыгну прямо туда… — с лёгкостью перескочив через зефирные перила, Ваниль полетел вниз, и нить больно дёрнула Молочный Свет следом. — Не надо… Ай! — вскрикнул он, пытаясь противиться падению, но тяжесть повисшего на руках груза разорвала бы его, если бы он попытался остановить его с помощью собственных нитей. Однако сама структура Башни сделала это за него, подведя пустую площадку на траекторию Ванили, так что он приземлился не успев слишком ускориться и повредить себя. — Теперь мне ещё более любопытно. Что такое там внизу? — Внизу? Я без понятия. Возможно, портал в тёмное измерение. Или внезапный путь наверх, — Молочный Свет пожал плечами, чувствуя лишь отторжение от идеи спускаться столь глубоко в этот насквозь осквернённый осколок. Но вместе с тем понимал, что скорее всего у него не было выбора. — Это же Шпиль Обмана, там может быть что угодно! — Но ты всё равно пытаешься это от меня спрятать. Почему? — Я это не контролирую. — Ну да, — Ваниль взял разбег и подбежав к краю платформы совершил ещё один прыжок в темноту. Лестницы вновь задвигались, препятствуя падению, но он, лишь больше раззадориваясь, продолжал движение вниз, и его упрямство постепенно побеждало. Скоро они опустились туда, куда уже почти не проникал свет, и пространство освещало лишь тусклое сияние парящих сфер вокруг посоха Отшельника. Но он будто чувствовал, куда ступать, даже не видя следующей ступеньки. Он спускался ниже и ниже, перепрыгивая с лестницы на лестницу, решительно не позволяя движущимся конструкциям увлечь себя вверх. Жажда неведомого запретного знания, манящего из глубины, толкала вперёд. Каждый шаг, казалось, лишь подпитывал его решимость, и ни страхи, ни сомнения больше не могли его остановить, а голос Молочного Света и его попытки прервать нисхождение лишь подстёгивали желание сделать противоположное. Ваниль прекратил бег лишь тогда, когда лестница кончилась, сменившись холодной плоской плитой. Он вздрогнул, когда босые ноги коснулись странного твердого материала, не похожего ни на что из того, по чему он прежде ходил. Его поверхность ловила свет парящих сфер множеством сокрытых в тёмной твердыне граней и отражала тысячами искр, а кое-где даже блестела золотом. Вокруг насколько хватало видимости из неё тянулись столбы винтовых лестниц, по которым они спускались, но обернувшись они обнаружили совсем другую конструкцию. Она была сделана из того же чёрного материала и выглядела просто огромной, высотой сравнимой с кажущимся бесконечным Шпилем Обмана, а в ширину и того больше. Но не так пугала она, как нечто столь же огромное, лежащее у ее подножия. Поначалу фигура показалась бесформенной грудой, но приглядевшись, Молочный Свет постепенно угадал в ней очертания тела. Огромного тела, источавшего невозможное зловоние. Над ним откуда-то сверху свисали обрывки тёмных нитей, на которые он уже натыкался в своём путешествии, игнорируя их как ложные пути. Однако, как оказалось, в его подсознании существовало место, где все они сходились, и оно не обещало ничего хорошего. — Этого здесь быть не должно, — сказал он тихо, отпрянув в суеверном ужасе, но Ваниль, похоже, не раделял его чувств. Он подошёл ближе к тому, что с большей вероятностью могло быть головой этого некогда живого существа. Как только свет коснулся области под шляпой, послышался шорох множества лапок, и целая стая тараканов принялась искать укрытия в складках истлевших одежд. По мере того, как они разбегались, взгляду открывался белый череп. И хотя Молочный Свет не пробовал его на вкус, почему-то был уверен в том, что сделан он был не из сахара. — Что это? — спросил Ваниль, нервно сглатывая. — То, чего я точно не ожидал увидеть на самом дне своего… — Хватит юлить, проклятый клоун, что это? — перебил он, не желая выслушивать его попытки облечь страшные догадки в паутину рациональных доводов. — Ты знаешь, что это. И не что, а кто, — поправил Молочный Свет. — Оно было живым и мыслящим когда-то. — Это… это… — очевидно, Ваниль и сам затруднялся подобрать нужное слово. Ведьма? Богиня? Создательница? Эти понятия совсем не вязались с образом поверженного тела, лишенного жизни уже давно. — Давай вместе. На счёт три. Раз, два, три… — Мёртвый Человек. — Мёртвый Человек! — утвердительно повторил Молочный Свет. — Посмотрите на него, он справился без моей помощи! Ты уж прости, что награда за твое старание столь сомнительная. Человеческое тело выглядело так же инородно, как материал, бывший фундаментом для всей устремляющейся ввысь системы волшебных лестниц и башен. Его посмертный — отчего-то он был уверен, что это не могло быть живым — облик вызывал отторжение куда большее, чем вид утратившего последние жизненные силы печенья. И если к последним он ощущал сочувствие, то сейчас в нем тлел иррациональный гнев, источника которого он не знал. Ваниль сглотнул, подавляя тошноту, но всё же подошёл ещё ближе и прикоснулся к костям пальцев, каждый из которых был сравним длиною с ним, а то и больше. — И они лепят нас… этими руками? — прошептал он. — Я… предполагаю, основываясь на моих ограниченных знаниях об анатомии людей, что при жизни это тело выглядело иначе. Их тела не рассыпаются, как наши, они… гниют, поедаемые изнутри живущими в них бактериями, а снаружи… насекомыми. А то, что ты сейчас трогаешь, называется кости. Я правда не знаю, почему она здесь. Но я не уверен, что хочу это знать. Думаю, наша жизнь достаточна интересна и без этой… информации. Да, те, кого печеньки почитают как богов, на самом деле могут умереть и стать пищей для жуков, но что мне с этого? — Что это вообще за место? Почему оно такое… — Ваниль снова не смог найти нужное слово. — Чужеродное? — подсказал Молочный Свет, сам задаваясь этим вопросом в тщетных попытках найти аналог среди самых древних воспоминаний Молочной Тени. — Да. Этот камень… точно не сахарный. А это здание… слишком большое для печенья. Здесь что… жили люди? Почему мне кажется, что я уже был здесь? Молочный Свет снова попытался попятиться, ощущая неприятный холод, расползающийся по каждой крошке. Каждое доступное ему чувство кричало о том, что сокрытая тёмным камнем неизвестность принесёт лишь боль, которая не уравновесится никакой радостью познания — Печенье Чистая Ваниль… пожалуйста, послушай меня, — сказал он как можно серьёзнее. — Некоторые знания становятся запретными не просто по чьей-то прихоти, а потому что к ним нужно быть готовым, и большинству из нас не хватит всей жизни, чтобы пройти необходимый для этого путь. И ты здесь не ради них. Ты искал правду о чудовищах, а не о богах. — Что там такое спрятано? — Я не знаю. Могу лишь предполагать, и мои догадки одна хуже другой, потому что когда речь заходит о наших создателях… Ты помнишь, что случилось с Белой Лилией, когда она их увидела? Это была лишь короткая встреча, но какой катастрофой она закончилась для её души! Ты уверен, что сможешь… предстать перед самой страшной правдой? — А ты? — Я? — Молочный Свет усмехнулся. — Я создан, чтобы вмещать все Знания мира. И я умею относиться к ним достаточно отстранённо, когда этого требует работа. Но ты… наивный пастушок, искатель истины, пропускающий всё через своё сердце, и мне бы не хотелось, чтобы что-то, что есть там, нанесло тебе слишком глубокую рану. Ты и без этого достаточно страдал. — Ты говоришь… совсем не так, как обычно. Что там такое, что ты стал таким серьёзным? — Ваниль опустил взгляд на грудь Ведьмы. Там, между истлевших тканей и костей в свете сфер виднелся проход. — Наверняка ты врёшь, и там именно то, что прятала от меня твоя проклятая башня. — Глубоко вдохнув и подавив очередной приступ отвращения, он шагнул вперёд и действительно обнаружил крошечный проход в монолитной плите, словно специально оставленный здесь для печенья. — Эй! Я всегда серьёзен! — возразил Молочный Свет, тщетно натянув нить в очередной попытке его остановить. — Стой-стой, ты… тебя что, не учили уважению к мёртвым? — Мой друг Тёмный Какао как-то сказал, что мёртвые не должны обременять живых. И тем более стоять у них на пути. Там, у Лакричного моря, мертвецы часто выходят на берег… но ты ведь и так это знаешь. — Тёмный Какао… — Молочный Свет снова поник, вспомнив их последнюю встречу глазами со старым другом. — Интересно, смогу ли я когда-нибудь ещё с ним поговорить… — Я бы предпочёл, чтобы ты держался подальше от моих друзей, чудовище. — Пусть они сами сделают выбор. Туннель с глухими стенами вывел их в просторный зал, выглядевший ещё больше, чем то, что он предполагал снаружи. Парящие сферы устремились ввысь по периметру стен, но им всё равно не было видно края. Но куда больше впечатляло то, что стены были покрыты тканью, расшитой узорами столь мелкими, что разглядеть детали можно было лишь приблизившись вплотную. Издалека же они сплетались в нечто, похожее не то на механизм, не то на растение, не то на карту звёздного неба, и в центре композиции виднелся рассечённый силуэт печенья, на груди которого был изображён крест, на концах и в узле которого угадывались силуэты камней души. — Что это такое? Какой-то… гобелен? — Это чертёж, — с придыханием ответил Молочный Свет. — Он… просто невероятен. Столько деталей… такая гармония! Идеально сбалансированная система! — Чертёж… чего? — Всего. Абсолютно всего от мельчайших крупиц до мегаструктур. Здесь все законы мира… Каждая условность, каждое намеренное несовершенство, каждая неопределённость, все постоянные и переменные, решения всех уравнений, пространства возможностей и невозможностей, основы магических формул… — Это чертёж нашего мира, который сделали ведьмы? — спросил Чистая Ваниль. — Нет. Не нашего, — возразил Молочный Свет с явным разочарованием. Даже беглого взгляда на схему было достаточно, чтобы заметить отличия. — Наш мир лишь искажённое подобие. Как подделка, в которой не хватает важных деталей. Однако здесь произошло что-то, что заставило создателей забросить этот проект. Что-то… настолько неправильное, что кто-то из них погиб. И… этот чертёж рисовали не ведьмы. Посмотри, какие мелкие детали. Нужно быть крошечным, как ты и я, чтобы видеть их такими. Очевидно, они создали эту комнату как некую базу, чтобы в ней сотворить печенье, которое сможет сделать более совершенный чертёж для себе подобных. И ему удалось! Должно быть, на это ушли столетия… — Но что пошло не так? Почему мы живём не в этом «идеальном» мире? — Чистая Ваниль отвернул взгляд от стен к центру зала. Там возвышался огромный стол, за которым, судя по столь же огромным стульям, заседали создательницы. От пола к его вершине шла широкая лестница, подходящая для печенья. Молочный Свет тяжело вздохнул и уже не пытался остановить Ваниль, когда тот, ведомый предчувствием обнаружить некую истину, устремился вперёд. Огромный стол был завален столь же огромными книгами и свитками, в которых узнавались трактаты о творении и особенности сочетания магических практик, связанных с рисунком или шитьём. А посреди стола нашлось ещё одно возвышение, выстроенное из магических карт, но разрушенное почти до основания. И посреди этого бумажного хаоса виднелась порванная одежда и крошки. — Что ж. Это… мёртвое печенье, — констатировал Молочный Свет, когда Ваниль опустился на колени и принялся разглядывать останки. — И судя по состоянию теста, его… раздавили тяжёлым предметом. Возможно книгой. Предположу, что ударили несколько раз, чтобы убить наверняка. Но мы ведь уже знаем, что Ведьмы не очень добры со своими созданиями, так что… — Эти крошки… посмотри на их цвет. Они голубые. — И что? Да, мой цвет нельзя назвать обыденным для печенья, но всё же я уверен, что я не единственный… — попытка возразить оборвалась об невербальный аргумент в виде знакомой формы камня, блеснувшего среди скомканых одежд. Пусть от него не исходило никакой силы, не узнать Свет Знаний было невозможно. — О, нет… Чистая Ваниль, не трогай… Но именно это он и сделал, и как только пальцы печенья коснулись камня, тот вспыхнул, явив запертые в нём воспоминания. Молочный Свет очутился в банке с толстым стеклом, из-за которого было трудно различить то, что происходило вокруг в пугающем хороводе теней и искажений. Его руки были стянуты за спиной, ноги замотаны чем-то похожим на паутину, а рот заклеен кляпом из рисовой муки. — Итак, юные сёстры! — пространство за пределами банки заполнил женский голос. — Представьте нам свои проекты. Начнём с тебя, Джестина. Какие у тебя были ингридиенты? — Ржаная мука и соль, — ответил голос помоложе, твёрдый и уверенный. — Вы не смотрите, что он такой… невзрачный. Это настоящий рыцарь справедливости без страха и упрёка! Засчёт простоты состава, он никогда не почувствует себя лучше других — напротив, постарается сделать так, чтобы все были ему равны. Молочный Свет попытался как мог приблизиться к стенке банки и прижался лицом, надеясь уменьшить искажения. Так удалось разглядеть несколько высоких фигур в просторных платьях и остроконечных шляпах. Было и ещё несколько банок, в которых, подобно ему, были заперты другие печеньки, в которых даже через искажения угадывались те, кого он знал как чудовищ. — Какой славный парень, — ответил первый голос, по-видимому принадлежавший некоей наставнице. — Наверняка хлебнёт горя, когда поймёт, что справедливости не существует. А что он умеет? — Его меч способен рассечь любую преграду. Но в первую очередь — он прекрасный и ответственный лидер. — Хорошо. Из этого получится неплохой медиатор. Так, Цзиньлин? Что у тебя? — У меня была смесь рисовой и пшеничной муки и крахмал, и я решила подойти к проекту с толикой философии, — ответила другая ученица очень спокойно и умиротворённо. — Никакого сахара, ничего лишнего. Моя печенька — точка опоры, источник вдохновения для уставшей души. Она готова выслушать и поддержать любую идею, разрешить сомнения и указать путь. — Эдакая мудрая женщина на горе. Очень красиво! — сказала наставница с нескрываемым одобрением. — И этот наряд из рисовой бумаги — тончайшая работа. Отлично! А что у тебя, Индира? — Ячменная мука и самая острая специя! — голос третьей ученицы был звонким и задорным, словно бросал вызов. — От него даже издали начинает щипать в глазах. — Четыре руки? Необычно. И что же он может с таким жгучим составом? — Он мастер! На все четыре. А если надо — отрастит ещё парочку. Двумя он держит оружие, а ещё двумя — инструменты строителя. Как символ того, что он способен как разрушать, так и созидать. И то, и другое требует много силы, которую и питает его внутренний огонь. — Не боишься, что он в какой-то момент поймёт, что разрушать намного проще, чем созидать? — Оу… об этом я не подумала. — К счастью для нас, это всего лишь печенька, — вмешался ещё один голос более старшей ведьмы. — Но будет очень интересно понаблюдать, как он поведёт себя в соответствующих ему условиях. Предчувствую веселье. О, Розалинда, что это за розовое ангельское создание? — О, это самая сладкая печенька в мире! — с энтузиазмом ответил голосок четвёртой ученицы, явно довольной своим творением больше прочих. — Пшеничная мука самого тонкого помола и много-много-много сахара! Так много, что она никогда не испортится, я уверена! — Да, и… какая она? — спросила первая наставница. — Она? М… очень… красивая и милая? — Она должна уметь что-то кроме этого, — проворчала вторая наставница. — Ты же помнишь смысл проекта? Ваши печеньки должны работать как столпы творения для чертежа хлебного мира! — О, я знаю! — ответила ученица после короткой паузы. — Она делает всех вокруг счастливыми! Она так прекрасна, что там, где она проходит, всегда цветут цветы и… все любят друг друга! — Ты это только что придумала, верно? — первая наставница усмехнулась. — Ладно, потянет на тройку. — Ну и ладно. Всё равно лучше, чем у Гекубы. — В отличие от тебя, ей достался самый сложный билет! И… — совсем близко к стенам его банки опустилась тень, в искаженных чертах которой угадывались крючковатый нос и красноватые глаза, — вселюбивый сатана, Гекуба, что это? Позади тоже показалось движение, и на стенки банки легли две огромные ладони, после чего пятая ученица заговорила стеснительным полушёпотом. — Моим заданием было сделать печеньку используя нестандартное тесто, так что я взяла муку из сушёных личинок жуков, молоко, творог, немного яичного белка, желатин и красный кармин для начинки, а ещё смешала оживляющую пудру с кровью и провела ритуал чтобы… — Стой-стой, меня сейчас вырвет, — прервала её вторая наставница, и по банке с неприятным звоном постучали чьи-то ногти. — Ты как всегда очень… слишком креативна. Почему он такого неаппетитного цвета? — Я намолола муку из моих домашних варп-тараканов! — Выглядит так, словно ты всё-таки примешала пшеничную для улучшения текстуры… ты нас точно не обманываешь? — Ну как вы могли такое подумать? Я целое поколение жуков извела, пока опытным путём вычислила необходимые параметры муки и соотношение ингредиентов для оптимальной формовки! А ещё я вмешала туда немного кератина из своих ногтей. Потому что я могу. — Фу, Гекуба! — воскликнули другие ученицы, на что та лишь довольно хихикнула. — А ведь столько всего вкусного можно было придумать… И что же умеет эта несъедобная мерзость? — О, да практически всё! Я сделала его основной мотивацией любознательность, и он оказался таким непоседой! За неделю прочитал все мои учебники, запомнил базовые руны, научился плести сейд, гадать на таро и зачаровывать голосом! И это только то, что я успела заметить. Так что я вшила в него парочку ограничений, но не знаю надолго ли это его удержит. — Поэтому ты заклеила ему рот, связала и изрисовала банку барьерными рунами, — первая наставница рассмеялась. — Да, изловить его было… непросто. Он умеет прыгать через измерения! Прыжки коротенькие, но это уже делает его ужасно изворотливым. Поэтому без защитных рун он бы уже давно выбрался. — Это же надо умудриться создать печенье, которое ты не можешь контролировать. Это даже не двойка, Гекуба. Это просто позор! — строго проговорила вторая. Молочный Свет вздрогнул. Он не мог точно сказать, были ли обуявшие его ужас и чувство страшной несправедливости его собственными, или принадлежали тому другому молочному печенью из воспоминания. — Ну и что. Мой голубичка всё равно самый классный! — Рада за тебя! А теперь сломай и выброси эту тварь, пока она не наделала дел! — О, нет… — Давай, сделай это. Он наверняка уже придумал, как выбраться из банки, когда мы отвернёмся, и дьявол его знает, что он решит сделать, если ему станет скучно. И не смотри на меня так. — Но… он мой друг! — Правило номер один в обращении с волшебной выпечкой? — Нельзя привязываться к объекту исследования. Извини, голубичка, ты им не понравился… — банку тряхнуло, и над его головой исчез потолок. Оттуда тут же хлынул поток свежего воздуха и опустилась одна из гигантских рук. Сперва два пальца, а затем целый кулак сдавил его тело и выдернул вверх, туда где к нему были прикованы взгляды десятка ведьм, больше не искажённые, но от того лишь более ужасающие. Он успел лишь мельком увидеть лицо державшей его Гекубы и даже разглядеть в огромных чертах подобие сожаления, прежде чем оставшийся внизу стол вдруг начал резко приближаться. — Погоди, — окликнула её первая наставница буквально за долю секунды до рокового столкновения. — Матушка Эстрелла, думаю, стоит его оставить. Мне кажется, он устроит нам отличное шоу! — Спорим на бутылку полынной водки, что он всё сломает ещё до того, как мир начнёт существовать? — Мы можем поставить его в самый центр основы. Он не сломает мир, если сам его создаст! И если любопытство — его главный мотиватор, он точно доведёт дело до конца просто ради того, чтобы увидеть, что получится. А потом пускай учинит там какой угодно хаос, главное, чтобы девочки получили свой диплом. — Твоя правда. Как будто первый раз. Далее видения стали сменять друг друга, пронося его через продолжительные события. Сперва юные ведьмы рисовали чертёж, довольно грубый, но притом крепкий и работоспособный, и внутри его пространства создали комнату для другого, уже более сложного и совершенного, хоть и в основе своей похожего, который впятером создавали печеньки. И среди этих картин прорастало и заполняло собой всё внутри неприятное иррациональное чувство обиды и злобы. Его отчасти разделяли все печеньки, но не могли найти ему объяснения, потому молчали, но Молочный Свет прекрасно слышал их мысли. Наконец последняя линия чертежа была проведена, и новый мир, сотканный из незыблемых правил, гибких переменных и судьбоносных неопределённостей, был готов к пробуждению. — Поверить не могу, ты сделал это, — пропела Сахар, легко порхая вокруг. — Мы сделали это, — сдержанно поправил её Соль. — Верно, — согласился аватар, из которого Молочный Свет наблюдал воспоминание. — Без вас я бы не смог создать столь сбалансированную динамичную систему. — Мы проделали длинный путь, чтобы оказаться в этой точке. Нас ждёт перерождение и окончательное просветление… — сказала Мука, кивая на крест, образующий основу чертежа. Протянув руку к символу своего камня души, она превратилась в белоснежное облако и устремилась к нему. Став единой с чертежом, она разлилась по мельчайшим линиям волшебным сиянием. — Жду не дождусь когда окажусь на этой земле! — заявил Специя. — Я чувствую, что могу одним взмахом руки воздвигать города и сворачивать горы! Хотя я и… слабо пока представляю, что такое горы. — Не волнуйся, Специя, в твоей части мира будет достаточно гор, чтобы ты запомнил, что это такое. Владыка Перемен рассмеялся, поиграв мускулами и обернулся огненным вихрем, тоже направившись к своей части чертежа. — А нам обязательно забывать время, которое мы провели здесь? — спросила Сахар Конечно, это было не слишком увлекательно, а порой и утомительно, но… Обидно же потерять такой огромный кусок жизни! — Печеньки не должны помнить, как существовали в мире людей. Это правило необходимо для нашего же блага. Воплотившись там, мы будем смотреть только вперёд и друг на друга, и нас не будет отвлекать могущество создательниц, — ответил Соль и белой вспышкой отправился к своему символу. Сахар раздосадованно вздохнула и последовала за ним стаей розовых бабочек. — Глупое правило. Как хорошо, что я придумал способ его обойти, — сказал Молочный Свет, оставшись в одиночестве. — Ведьмы никогда в меня не верили… я знаю так много, но не знаю что мне сделать, чтобы они считали меня достойным… Он протянул руку к центру креста, и часть духовной силы отделилась от него, преобразовавшись в сияющий звёздный поток, наполняя остатки чертежа светом. Когда его тело уже готово было раствориться и воссоединиться с остальными на другой стороне, в комнату с чертежом нагрянули гигантские гостьи в остроконечных шляпах. Пять юных ведьм и две наставницы прибыли принимать работу. — Это потрясающе, голубичка! — восторженно прошептала Гекуба, приблизившись к своему творению. — Создательница, ты не клала в меня ни голубику, ни какие либо другие ягоды, зачем ты всех вводишь в заблуждение? — Маленькая занудная голубичка заработала мне отличную оценку! Никто не верил, а я смогла! — она обхватила его лицо кончиками указательных пальцев и сдавила щёки так, что ему на миг показалось, что голова затрещала. — Ладно, это хорошо, это действительно на удивление хорошо! — заявила старшая наставница после того, как бегло осмотрела стены и потолок. — Ваши маленькие творцы смогли построить прекрасный слаженный мир! Гекуба, ты очень хорошо поработала над своим Молоком, я впервые вижу столь дотошное старательное печенье. — Но, постойте… вы ведь ничего толком не рассмотрели! — возразил Молочный Свет. Однако ведьмы словно бы не слышали его. То было немудрено — его голос просто не долетал до них через огромное по меркам печеньки расстояние. — Я работал над ним сотни лет субъективного времени, выверял и проверял каждую деталь, каждую размерность, каждую руническую группу, чтобы добиться совершенства, а вам жаль уделить ему… хотя бы час? — Не дуйся на них, Молоко. Они каждый год подобные проекты принимают, видели уже всё это не раз. Но зато я знаю, что ты хорошо поработал! Думаю, тебе стоит отправиться в свой идеальный мир и прожить там долгую счастливую жизнь! Однако слова Гекубы падали в пропасть его разочарования, не задевая даже краёв. — Ну хотя бы на второй уровень загляните! А на третьем ещё несколько карманных измерений, а на четвёртом выход в варп, а на пятом… — Почему оно всё ещё здесь? — спросила старшая наставница, видимо уловившая с его стороны какое-то движение. — Думаю, он хочет, чтобы его похвалили, матушка Эстрелла, — ответила Гекуба, пока её однокурсницы получали от младшей наставницы росчерки с оценками. — Ты опять отождествляешь объект эксперимента с полноценной человеческой личностью. — Нет, вовсе нет, просто он… — Тогда возьми и съешь его. Прямо сейчас. Иначе мы исключим тебя из ковена за систематическое нарушение. Тяжело вздохнув, юная ведьма схватила печеньку и поднесла ко рту, однако пережив несколько мгновений ужаса, Молочный Свет коротким прыжком через иное измерение исчез из её ладони и повис в воздухе выше, чем любая из ведьм могла дотянуться руками. Злоба и разочарование поднялись в нём огромной волной и выплеснулись наконец наружу. Он схватил несколько случайных нитей из каркаса чертежа и резко дёрнул их, разрывая единое полотно на множество больших лоскутов. Гекуба закричала, однако остальных ведьм этот жест, похоже, не впечатлил. — Да ну что началось-то! — раздосадованно протянула младшая наставница. — А я говорила, говорила, что он так и сделает! Го-во-ри-ла! — сказала матушка Эстрелла. — А всё потому что нельзя дружить с едой, Гекуба, еда начинает думать, что равна человеку, а это никогда не кончается хорошо! Наталья, ты проспорила. — Да-да, с меня бутылка. А тебе, Гекуба, я аннулирую результат проекта! На второй год останешься, позорище! — Что? Нет… нет! — протестующе запищала юная ведьма и бросила на своё творение ненавидящий взгляд. — Что ты наделал! — Всё, что я узнал… всё что я сделал… всё моё существование… бессмысленно! Создательница… Гекуба… зачем ты привела мою душу в этот мир? Зачем пробудила во мне все эти желания и стремления? Неужели за тем, чтобы потом всё это уничтожить? — Нет у тебя никакой души, и быть не может, ты комок теста, оживлённый волшебной пудрой, и не тебе предъявлять мне претензии за то, каким я тебя слепила! — прокричала юная ведьма изменившись в лице. — И ты только что уничтожил всю мою работу! Ярость заполнила разум, пространство вокруг потемнело, искажённое переходом во второе время, а толстые магические нити, всё ещё сжатые в крошечных ладонях печенья, вдруг показались такими лёгкими, что дальнейшие действия представли единственно правильными. Он несколько раз облетел вокруг шеи Гекубы, пока та тщетно пыталась осознать происходящее и ухватить его, затягивая на ней удавку, и изо всех сил снова рванул вверх. Нить без вреда прошла через плоть, уцепившись за настоящую цель — несколько тонких, но жизненно-важных для человека артерий. Ведьма вскрикнула и упала, хватая ртом воздух, тщетно пытаясь подцепить пальцами нематериальную удавку. Её лицо сменило несколько оттенков красного, приблизилось к пурпурному, а потом начало бледнеть. Наставницы бросились к ней, выкрикивая её имя, но когда они связали этот припадок с его причиной и оборвали нити, было уже слишком поздно Печенье наблюдало над поверженной создательницей с интересом и всё большим весельем, пока, наконец, не расхохоталось. — Какое потрясающее лицемерие! Столько слов о том, что мы не можем быть равны, однако ваши тела пусть и огромные, но так же хрупки, как наши! Так в чём же тогда разница? — В том, что вы — еда! — воскликнула матушка Эстрелла, и её кулак сокрушил тело мятежной печеньки. Наконец видение из прошлого, происходившего буквально до начала мира, отпустило его и развеялось. Он и Чистая Ваниль были на том самом столе, где долго и скрупулёзно творилась великая работа. Тысячелетия назад по меркам печенья, всего несколько лет по меркам людей. — Ты… тоже видел это? — тихо спросил Ваниль. — К сожалению да, — ответил Молочный Свет, и голос его дрожал. — Ведьмы… они такие… такие… ох, у меня столько вопросов! — А у меня они кажется закончились. Узнал ли я что-то новое? Да. Было ли это полезно? Абсолютно нет! Удивлён ли я? Нет, нет и нет! Всё, что я здесь делаю, это пытаюсь вернуть своей душе прежнюю целостность, вычистить следы вмешательства Обмана и стать полноценной личностью, а вместо этого ты затащил в меня самые тёмные глубины подсознания туда, где чудовищная тварь, частью которой мы когда-то были, похоронила самую омерзительную правду о наших создателях, чтобы я узнал то, чего никогда не хотел узнать! Начиная с того, что это не пшеничная мука! — он посмотрел на свои руки, затрясся и зажмурился от отвращения. — Как будто мне недостаточно противно собственное тело! Как мне теперь жениться на Белой Лилии, зная, что ей придётся спать с уродцем, слепленным из мёртвых жуков эксцентричной ведьмой-недоучкой! С другой стороны… она обещала принять меня любым. Я верю ей… хочу верить. — Погоди, что? Ты собираешься жениться на… Белой Лилии? — Ваниль распахнул глаза, словно эта новость поразила его куда больше, чем убитая ведьма. — На… на моей Лилии? — Да. Да! Она сказала да, мы договорились сыграть свадьбу сначала в Логополисе, потом в Серебряном Королевстве, когда мы закончим его восстановление, а потом и в Ванильном Королевстве, когда закончится траур, и если повезёт — ещё раз во дворце у Тёмного Какао, а потом ещё у Холли погулять! Но сначала мне нужно отсюда выбраться. Но я не могу сделать этого, пока не закончу с тобой, так что у тебя ещё есть шанс всё испортить. — В Ванильном Королевстве… траур? Почему? — Чистая Ваниль нервно моргал, будто только что проснулся от тяжёлого сна. Словно увиденная страшная правда, хоть и не имевшая почти никакого отношения к его настоящей жизни, вернула ему способность слышать что-то, кроме собственного внутреннего крика, отчаянно повторявшего, что кругом всё ложь. — Потому что… — Молочный Свет глубоко вдохнул и медленно выдохнул, — тебя больше нет, Чистая Ваниль. — Что? — Чистая Ваниль хоть и сам произносил это прежде, утверждая, что не достоин этого имени, казалось, что эти слова долетели до него только сейчас через истончившуюся стену отрицания. — Да. Ты — навсегда утраченное прошлое. И мне очень… очень жаль. — Но я же… я же… вот же я стою прямо здесь! — Ваниль ощупал себя, словно начал сомневаться в собственной реальности. — Да, ты меня извёл этими лабиринтами, голодом, насмешками, иллюзиями, но я… да, я разбит, я утратил веру, я потерял свой свет, но я всё ещё я. Я всё ещё жив! — он сорвался на крик. — Я — печенье Чистая Ваниль, и я не дрогну! — Я спрошу тебя снова. После того, что мы только что увидели… как ты думаешь, где мы находимся? — Очень глубоко под землёй. А над нами — твоя проклятая башня. Молочный Свет разочарованно вздохнул. — Хоть раз подумай над ответом дольше одной секунды! — С этого чертежа начинался наш мир, и творение не прервалось даже несмотря на то, что он был разорван… но здесь он всё ещё цел. Почему? Возможно, в нём будет ответ на причины падения первых добродетелей? Ты это от меня скрывал? Это придало бы моим скитаниям здесь хоть какой-то смысл. — Нет-нет-нет! Это займёт целую вечность и не принесёт никакой пользы! Ты видел их! Они не какие-то там божественные добродетели, они студенческий проект для выпускного экзамена! Кроме того, я могу видеть мегаструктуры мироздания через мой монокль, если тебе так интересно, когда выберемся — поизучаем проблемные места, может что-то починим, я не против, но… — Пожалуйста, помолчи! Твой бесконечный нервный трёп совсем не помогает думать! — Ну извини, я иду в комплекте с этой болтовнёй, поэтому либо послушай меня, либо уничтожь, и оставайся тут хоть целую вечность гоняясь за тенями на стенах! Вот только ах да, ты не можешь меня убить, башня будет возрождать меня снова и снова, кажется мы тут застряли! — Хорошо. Хорошо! Я попробую разорвать эту дурацкую связь, только перестань меня изводить, проклятый демон! — Ваниль взял привязанную к запястью нить и начал разматывать. — Изволь пояснить, чем я тебя изводил? Что я сделал? С тех пор, как я — именно я, явился тебе и предложил выбраться отсюда, сделал ли я тебе хоть какое-то зло? Или я опять виноват только тем, что выгляжу, как Молочная Тень? Ваниль нервно рассмеялся, тщетно пытаясь разорвать магическую нить. Та не поддавалась, и сколько бы они ни разматывал её, становилась всё такой же короткой, оставляя между ними пространство лишь в несколько шагов. — Не получается, — прошипел он, дёрнув её несколько раз, чем лишь причинил себе боль. Разозлившись от этого ещё больше, он отвернулся и сжал кулаки. — Ты крепко привязал нас друг к другу. Зачем ты вообще это сделал? Чего тебе от меня надо? — Я уже говорил. Твои друзья очень хотят, чтобы ты вернулся, Чистая Ваниль, а эта нить должа была помочь тебе выбраться, но всё получилось наоборот, я застрял здесь вместе с тобой… — Молочный Свет опустился на колени, и позволил отчаянию пролиться из глаз. — Оставшись здесь ты никому не сделаешь лучше! Подумай о них! О тех, кому ты небезразличен! Не было и дня, чтобы я не видел их оплакивающими тебя… Я не пытаюсь манипулировать или обмануть тебя, я пытаюсь спасти и вернуть им то, что от тебя осталось, каким бы ты ни был! Потому что я им не нужен! Им нужен ты! Чистая Ваниль развернулся, и его холодный взгляд вдруг стал мягче. — Ты… плачешь? По-настоящему? — он подошёл к Молочному Свету ближе, и тот зажмурился. — Я чувствую… тебе действительно больно. Почему я раньше не мог это почувствовать? Я так глубоко заблудился, что чуть не утратил себя… но теперь я вижу. Я снова вижу и чувствую… — он опустился на колени и взял в ладони его лицо. — Кто ты? — Я уже отвечал на этот вопрос. Даже показал тебе ритуал. Ты знаешь, кто я, — Молочный Свет устало поднял на него заплаканный взгляд. — Просто не хочешь подумать. Не могу тебя осуждать, истина бывает очень жестока, и я не удивлён, что ты сломался и решил от неё отвернуться. У всех твоих мучений здесь была цель. Молочная Тень заставил тебя стать чудовищем для того, чтобы украсть твою душу и твою жизнь. — Твои глаза… Ты ведь… не Молочная Тень. Ты выглядишь как он, колдуешь как он, говоришь его голосом, копируешь его клоунские ужимки, но ты ведь действительно ни разу не попытался мне навредить, ты… — Ваниль нахмурился, подбирая слово. — Добрый? — Иногда, — согласился Молочный Свет, скривив губы. — А иногда очень даже злой, особенно когда меня бесит чья-то глупость, или когда мне пытаются врать. Но чаще просто ужасный зануда, от которого у всех вянут уши. Невозможно быть всё время одинаковым, если только ты не тульпа с чёткой программой. — А ещё ты… ни разу меня не обманул. И не смеялся над моими ошибками. Напротив, ты беспокоился, что я пострадаю, вытаскивал из беды и утешал меня… кто ты? Почему помогаешь мне? И почему ты выбрал этот отвратительный облик? — Да не выбирал я его! Я просто так выгляжу! Если бы выбирал, стал бы таким же румяным красавчиком, как ты! — Мне так жаль, что я не понял этого раньше, — он отпустил его лицо и взял ладони. — Это Молочная Тень заколдовал тебя? Или… ты его печенька-двойник? Или… это он твой? Или… — он перевёл взгляд на кучу крошек, оставшихся от одного из создателей мира. — О, Чистая Ваниль… Ты был так близок к правильному ответу, но опять пошёл в другую сторону. Хотя… я действительно стал таким из-за его неудачного заклинания. Так что да, заколдован. И да, двойник, ведь мое тесто — это не оригинал, а точная копия. — Боюсь, ты только больше меня запутал. Кем ты был до того как… оказался здесь? — Ты знаешь, кто я. — Почему ты просто не ответишь? Зачем говоришь загадками? Ты же видишь, что я… недогадливый. — Если я просто скажу, мои слова лишь коснутся поверхности твоих мыслей и будут отвергнуты, — Молочный Свет покачал головой, нервно усмехнувшись. Сколько раз он практически впрямую говорил обо всём, столько же раз Чистая Ваниль предпочитал оставаться глухим. — Ты должен сам это понять, отбросив все прочие вероятности, пережить, прочувствовать и принять сложную неприятную правду, только тогда ты сможешь вернуться. Но мы с тобой застряли где-то между отрицанием и гневом. — О какой неприятной правде ты говоришь? — Неужели мы дошли до торга… Моя болтовня ведь мешает тебе думать. Так что… я помолчу. А ты подумай. У тебя уже есть вся необходимая информация. — Ты сказал, что меня оплакивают… Я мёртв? Это… посмертие? Конечно, ты же много раз мне говорил, что это место нереально. Это не настоящая Башня Знаний, это… ах! — он закричал, схватившись за грудь. — Моё… подсознание? Я… настоящий я лежу где-то ни жив, ни мёртв? Нет, ты… сказал, что меня больше нет. Кто ты? А-а-а-ах… — он согнулся пополам и закашлялся, выплёвывая тёмные сгустки джема. — Что это… откуда… это не мои воспоминания… — он сдавил голову, издав ещё один долгий крик, — н-н-нет… они не могут быть моими! Они как те, что были в тех книгах. Почему в них ты… почему… Молочная Тень… что ты со мной сделал?! — Чистая Ваниль… Мне… так жаль… — Это ведь… не ты в моём подсознании. Это я в твоём. Ты… собираешь… свою душу. А я… нет… нет! Нет! — несколько жутких трещин пробежали по его лицу и рукам, из рукавов выпало несколько осколков. — Моё тесто рассыпается! Что это… Я… не могу исцелиться! Прошу, сделай что-нибудь! — он провёл рукой по лицу, и от этого жеста с него тоже оторвался слой крошек, под которым из-под коричневого теста проступило голубое. — Что… мой голос… что с моим голосом? Нет… нет… этого не может быть… Я — Печенье Чистая Ваниль! Я не Молочная Тень! Но эти воспоминания… почему в них ты — это я? — Больше всего на свете я хотел бы остановить это. Развернуть всё назад. Но… это уже случилось. И нам… нужно это принять, чтобы жить дальше. — Это… просто образы… иллюзии… они не могут быть правдой… ты… ты ведь… снова меня обманываешь… скажи… это ведь… ещё одна твоя пытка? Так? — с его головы упал ещё один большой кусок вместе с волосами, и из окрывшейся раны вместо джема показалась длинная молочно-синяя прядь. — Пожалуйста скажи, что это так! — Извини, но я не могу солгать. — Это ведь… не моё прошлое… Почему боль настолько реальна? — Она была реальна для меня с самого начала… но ты смог почувствовать её только сейчас, — Молочный Свет заставил себя отвернуться от страшного зрелища рассыпающегося заживо печенья, и его взгляд упал на связывавшую их нить. Та становилась всё короче с каждым болезненным осознанием, стремительно охватывающим агонизировавшего Чистую Ваниль, вынуждая его постепенно приближаться. — О… вот как это должно произойти. — Что именно? — дрожащим голосом спросил Ваниль и тоже увидел, что происходит, но лишь за миг до того, как их ладони упёрлись друг в друга. В этот момент его чувства и мысли проявились в Молочном Свете как собственная буря из ужаса и отрицания. — О, ведьмы! Не прикасайся ко мне! Но Молочный Свет уже знал, что будет дальше. Он подался вперёд и обнял Ваниль свободной рукой. Тот закричал, противясь тому, что проникает в него, но скоро Молочный Свет понял, что то кричит он сам от переполнявшей его боли и отторжения. Кричит столь же отчаянно, как тогда, когда впервые посмотрел в зеркало. Открыв глаза, он действительно оказался в лабиринте из зеркал, таком же, как своём первом сне. Только теперь в них отражался и он, и Чистая Ваниль, размноженный стеклом в разных ипостасях, и Молочная Тень, и Источник Знаний, и даже Бесправедный Отшельник, существовавший лишь в его памяти. Все они были истинны. Все они были его частью. Боль не ушла, но растворилась в осознании и принятии. *** Лилия погладила его щёку и ласково коснулась пальцем тонких сухих губ. Поначалу надеясь, что он хоть как-то среагирует, теперь она повторяла эту последовательность жестов просто как ритуал, чтобы напомнить самой себе, что и зачем она делает. Она каждый день расчёсывала его волосы, смахивала с ввалившихся щёк отсохшие крошки, по совету лекарей Тёмного Какао промывала свежими сливками глаза. Подбивала и меняла подушки, двигала шторы, впуская солнечный свет, меняла в вазе его любимые цветы. Но это не могло продолжаться вечно. Инструкция к зелью была очень точна в дозировке и количестве дней приёма, но притом безжалостно вариативна в возможных итогах и вероятностях. Зелья, влияющие на живые души, были запрещены после падения Башни Знаний сотни лет назад не просто так. Только они могли исцелить некоторые недуги разума. Но они же могли его погубить. «Звезде, для того, чтобы родиться из холодного облака газа и пыли, нужно, чтобы в нем была некая неоднородность, флуктуация, создающая гравитационный центр для всей окружающей материи. Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы стать этим центром. Но если что-то пойдёт не так… если окажется, что моя душа стала облаком осколков без центра, вокруг которого можно объединиться, то я никогда не смогу вернуться. Ни как Чистая Ваниль, ни как Молочный Свет. Ни даже как Молочная Тень. И если такому суждено случиться… на последних страницах этой инструкции я оставил чертежи более совершенной версии аварийного протокола. Так Источник Знаний сможет продолжать служить на благо других печенек даже без души.» Несколько слезинок упали на страницу, которую она уже успела истрепать, перечитывая снова и снова в надежде найти хоть какую-то подсказку. На столе стоял последний флакон возвратного зелья — печенье Масала сварила ровно столько, сколько требовал отмеренный Молочным Светом курс и настаивала на том, что он лучше неё знал, сколько было нужно и почему. И это значило, что если он не очнётся сейчас — вероятно, не очнётся уже никогда. — Она была права… нам не стоило этого делать… — Белая Лилия покачала головой, вытирая слёзы основанием ладони, и пролистала дневник к последней странице — туда, где несколько раз измятый оставался её рисунок. Увидев его, она ощутила новый укол сожалений. — Ты был истерзанным запуганным тусклым осколком прежнего себя, но ты все-таки был… ты ведь пошёл на это только чтобы стать лучше для меня. Я снова все испортила… — она сжала губы. В ее мыслях из глубин памяти прозвучал голос Чистой Ванили, тёплый и обволакивающий. — Иногда, даже сделав всё правильно, мы терпим неудачу. Не всё в мире зависит от наших усилий. Если бы я винил себя каждый раз, когда не могу спасти тяжело раненую печеньку, мое сердце давно бы иссохло и обессилело от этого чувства, ведь оно бы не оставило места радости. — О, Чистая Ваниль… кажется, тебе самому сейчас не помешало бы немного собственной мудрости. Отложив дневник, Лилия взяла флакон и села на кровати рядом с Молочным Светом. Она приподняла его голову и аккуратно залила зелье через приоткрытый рот. Убедившись, что всё оно протекло в горло, она поцеловала холодные влажные губы и опустила его обратно на подушку. Тяжело вздохнув, она легла рядом и подтянула к лицу его руку, прижав к себе хрупкое тесто тонких пальцев. — О, Источник Знаний… у меня ведь так много вопросов. Почему я не задавала их раньше? — спросила она и несколько минут слушала тишину. — Ты ведь столько раз пытался рассказать мне про чудовищ, про ритуал, про дерево… а я думала только о себе. О своей боли, о своей злости, о своей страсти… но сейчас внутри стало так пусто. Вопросы в этой пустоте звенят так громко… но ты ведь сам это знаешь. Ты так долго был заперт в Башне, говорил сам с собой, с тараканами, с книгами. Ты знаешь, какая это оглушительная тишина… если ты не вернёшься… я снова останусь с ней наедине. И я не знаю, кем я стану тогда. Ты был моим маяком, к которому я всегда хотела вернуться. Даже когда тьма поглотила меня. Даже когда я была по ту сторону… Если не будет тебя… Она закрыла глаза, заглянув в прошлое Темной Заклинательницы, полное неудержимого гнева и могущества. Однако сейчас в ней не нашлось даже толики тех чувств, что некогда раскололи ее душу. С каждой секундой, что проходила с момента, как последний флакон опустел, лишь холодная замогильная тишина обволакивала каждую крошку, и она заставила себя снова нарушить ее еще одной отчаянной попыткой. — Знаешь ли ты, почему нас создали такими сладкими и хрупкими? — Знаю, — вдруг прозвучал ответ. Он был тихим, хриплым, похожим на болезненный вздох, но он сделал то, что казалось секунду назад невозможным — разбил тишину, под вуалью которой Белая Лилия перестала ощущать что-либо за пределами их скорбного ложа. — Молочный Свет… — она склонилась над ним. Ладони ее дрожали от страха, что это было лишь наваждение отчаявшегося разума. Но его потрескавшиеся губы вновь зашевелились, с трудом артикулируя слова. — Но ответов на этот вопрос больше, чем один, — продолжил он медленно, но даже в этом тихом хриплом монологе слышались живые эмоции. — И я начал бы с вопроса — кто и зачем нас создал? И главное — кто придумал оживлять нас? В любом случае ответ не будет коротким. — Я готова слушать, даже если ты решишь начать рассказ с сотворения мира, — ее губы против воли растянулись в улыбке, поддавшись иррациональной, почти экстатической радости. — О, этот трюк я оставлю ленивым студентам, — хриплое дыхание прозвучало как сдавленный смех. — Думаю ты и так знаешь все про кварк-глюонную плазму и первый свет вселенной. — Вообще-то нет, — призналась Лилия. — В Академии Черничного Йогурта о таком не рассказывали. Общий курс космогонии был всего часов на десять. — Какое ужасное упущение… я обязательно исправлю его позже, — бледные губы сложились в улыбку, покрываясь новыми трещинами. — Но я не хочу отвлекаться от столь волнующей тебя темы. Те, кто нас создали, сами не знают наверняка, были ли они чьим-то творением. Они служат разным силам в надежде постичь великую тайну, кому из них они обязаны жизнью, но истина все ещё похоронена под песками времени. Но есть то, что известно наверняка — они не могли создать нас никакими другими, ведь они сами ужасно хрупки. Хоть их век и дольше, а их тела сотканы из сложнейших самоподдерживающихся организмов, порождённых цепочками эволюционных случайностей, они все так же ничтожны перед бесконечностью вселенной, все так же уязвимы перед породившим их природным хаосом. — Ты говоришь о ведьмах? — Я говорю о людях, — уточнил он. — Им всем свойственен этот поиск, их разум жаждет ответов так же, как и наш. Они веками пытались постичь тайну творения живого из неживого, и мы — часть этого долгого эксперимента. Создавая печенье, ведьма приносит в жертву тысячи маленьких примитивных жизней нерожденных ростков пшеницы или иного зерна или даже личинок насекомых, чтобы потом наполнить ею нечто более сложное — рукотворный сосуд, созданный ею по своему образу и подобию, обожженный священным пламенем. Сосуд, способный стать вместилищем души. Они начинают с теста и печенья, делают нас маленькими и хрупкими, потому что мы и не должны существовать слишком долго. Мы — просто эксперимент. Лабораторная работа. Как и весь тот прекрасный мир, в котором мы живём. Они создали нас, отметили успех, закусив парой неудачных образцов, и перешли к следующей фазе поиска. Наш мир — лишь один из многих, куда юные ведьмы запускают жить те творения, которые почему-то не стали есть. Мы — лишь ступенька на их пути к тому, чтобы создать нечто равноценное себе, а после и нечто более совершенное, свободное от хрупкости и смертности, которую они так хотят победить в самих себе. Это то, что мне точно известно. А дальше… только спекуляции. Он замолчал. Лилия сжала его ладонь, слишком переполненная эмоциями, чтобы быстро найти, что сказать, но сказать что-то было необходимо. — Я выслушаю любые домыслы с большим интересом, — выпалила она. — Сколь угодно фантастические. Со всеми подробностями и отступлениями. Только прошу, продолжай говорить. Не оставляй меня в этой тишине… Его веки зашевелились и после некоторых усилий смогли разомкнуться, на миг приоткрыв отвыкшие от света глаза. Несколько раз моргнув, он смог наконец взглянуть на неё вновь обретшими цвет глазами, и взгляд этот был теплее, чем падавшие через витраж лучи утреннего солнца. — Тогда, боюсь, я буду вынужден попросить стакан молока. Иначе моя пересохшая глотка раскрошится, пока я говорю, — уголки его губ вновь приподнялись. Лилия трогала его лицо, стараясь ощутить движение его черт, чтобы убедить себя в его реальности. — Это ведь не сон? Ты действительно вернулся? — Моя прекрасная Луна… я не могу отвечать на все вопросы одновременно. Но я уверен, что ты не сон. Ведь мои сны никогда не были ко мне так добры.