Глава 8. Эрегион

      Первые дни похода прошли как в тумане. Фродо неустанно шёл вперёд, останавливался, когда останавливались остальные, ел заботливо приготовленные Сэмом блюда, и словно не замечал вкуса. Земля под ногами поросла мхом и скользкой травой, за которыми скрывались впадины, овраги и корни, поэтому шли они медленно, осторожно ступая. Фродо мало чего запомнил, лишь влажный, холодный ветер, что пронизывал до костей. Краски окружающего мира будто бы померкли, даже звёзды казались редкими и тусклыми. Говорили мало, но вечерами, когда спутники грелись в свете редкого пламени, что позволял развести Гэндальф, напряжение и неловкость, царившее меж ними в первую неделю, начало таять. Фродо много времени проводил подле Нимриэль, что легче переносила тяготы пути благодаря своей эльфийской природе, и старалась облегчить дорогу хоббиту.       Прошла ещё неделя пути, когда Гимли неожиданно оживился. Позабыв про усталость, он бодрым шагом вскарабкался на гребень холма, к которому как раз подходило Братство, и замер, вглядываясь в далекие очертания острых, заснеженных вершин, что сияли в алых лучах уходящего дня.       — Бараз, Зирак и Шатхур, — почти заворожённо зашептал гном, стягивая шлем со своей головы — Вершины гор, под которыми покоятся гномьи копи, великий город моих предков — Казад-дум! Как счастлив я видеть их вживую!       — Пойдём, друг мой, — подойдя к нему со спины молвил Гэндальф, кладя ладонь на его плечо. — Сейчас нам всем нужно набраться сил. Мы пройдём через долину к истокам Серебрянки, и у тебя ещё будет время насладиться величием этих земель.       Мерри и Пипин, услышавшие о привале, приободрившись, поспешили вперёд, куда Арагон ушёл в поисках менее ветренного места для их лагеря. Фродо и Сэм, ведя Билла, что гремел кастрюльками, медленно направились следом.       Нимриэль задержалась. Подойдя к тому месту, где стоял гном, она глубоко вдохнула морозный воздух. Высокая каменная глыба, что стояла у края склона, так и манила эльфийку прикоснуться к ней. Стоило коснуться холодного камня ладонью, как по телу прокатилась тихая вибрация. Это было эхо памяти, не утерянной во времени: шипение жарких плавильных котлов, уходившее в глубину веков, звон хрусталя и шипение серебра.       — Великие мастера когда-то творили здесь, оживляя холодные камни, — тихо молвила она, чувствуя позади присутствие Леголаса.       — Когда-то это была земля эльфов Эрегиона. Травы и деревья не помнят их, но камень хорошо знаком с их искусством. — подтвердил он, подходя ближе к Нимриэль.        — Он скорбит по их судьбе, — сказала она, закрыв глаза, чувствуя тонкую скорбную мелодию, что поднималась из глубин к её сердцу.       — Возможно. Земля так просто не забывает Перворождённых, что некогда жили на ней. Но мне трудно понять нолдор… — продолжал эльф, переведя взгляд на Нимриэль. — Они стремились преобразить мир, будто то, что было создано Эру, нуждалось в исправлении. Они искали совершенство в искусстве, ремесле и знании, и не смогли понять, что самое прекрасное уже было задумано Эру, и им никогда не превзойти его творения.       Слова его повисли в воздухе.       Пока Нимриэль, закрыв глаза, внимала голосу камня, звучащему в глубине веков, Леголас всматривался в её черты. Закатные лучи мягкими тонами ложились на её кожу и солнечными бликами путались в волосах. Глубоко внутри, глубже чем само сердце, теплилось несмелое, ещё не оформившееся, но удивительно ясное чувство. И он продолжал стоять рядом, надеясь, что однажды где-то в глубине её мерцающей души что-то откликнется на его зов.       Вечером, впервые за многие дни странствий Братство собиралось спокойно отужинать горячей едой. Сэм возился у костра, помешивая похлёбку, сваренную из пары кроликов, добытых Арагорном, и щедро приправленную захваченными из Шира специями. Мерри и Пипин тем временем устроили дружескую схватку с Боромиром. Мужчина, вооружённый палкой, явно поддавался хоббитам, стараясь научить их, как уклониться или парировать. Он намеренно пропускал удары, что проходили в опасной близости от тела, чтобы показать, как лучше поступить в похожей ситуации.       Закат догорал за горизонтом, и овраг, где укрылись путники, погрузился в темноту, развеиваемую лишь трепетным сиянием огня. Вокруг костра, с мисками, полными ароматной похлёбки, тесным кольцом расположилось Братство. Гимли с гордостью в голосе делился историями об этих землях, что он слушал в пору своей юности.       — Кхазад-дум — величайший из городов моих предков. В былые времена ничто не могло сравниться с величием Мории: её каменные залы восхищали даже эльфов, а дары морийских мастеров стоили целые состояния, — в глазах гнома словно вспыхнули отблески древних факелов, что освещали каменные залы. — Но потом пришла Тьма.       Скорбное выражение замерло на лице гнома, и тишина окутала лагерь.       — В годы молодости моего отца состоялась Битва при Азанулбизаре. Пусть победа и была на стороне гномов, у нас не принято вспоминать о ней… Слишком высока была цена той победы. Хотя те, чьи родичи были преданы погребальному огню у подножия Горы, вправе гордиться их подвигом.       — Однако, гномы всё же вернулись в Морию! Лет двадцать назад Балин, друг моего отца, а также господина Бэггинса, собрал храбрых воинов, дабы вновь зажечь свет в жаровнях Кхазад-дума. Вот бы пройти нам его путями! Он бы устроил пир, каких не видывала земля! — представляя это, Гимли заметно оживился. — Эх, вот бы! Ещё пара таких мокрых ночей, и я покроюсь мхом… А у нас всегда были славные купальни.       Постепенно разговоры смолкли. Сытые путники, надышавшись дурманящего аромата, что кольцами поднимался из трубки Гэндальфа, один за другим стали отходить ко сну. Лишь старый волшебник продолжал сидеть у костра, напряжённо вглядываясь в далёкую тьму на востоке.

***

             Была ещё ночь, когда Нимриэль открыла глаза. Некоторое время она лежала, прислушиваясь к дыханию спящих и к тишине этой необычайно тёмной ночи, пытаясь понять, что её разбудило. Костёр потух, Гэндальф задремал с трубкой в руках, и никто не стоял на страже. Аккуратно приподнявшись, чтобы не потревожить сон остальных, Нимриэль обхватила колени руками и подняла глаза к небу: высоко над головой плыли тёмно-серые облака, и лишь вдалеке виднелся проблеск пары звёзд.              Вдруг неясный образ мелькнул у края оврага — там, где за кустами был подъём, ведущий из их укрытия. Девушка осторожно поднялась, беззвучно ступая по его следам. Что-то в ней откликалось ему навстречу, маня за собой.       Выглянув из-за скалистого уступа, Нимриэль увидела странные фигуры.       Там стояли двое. Нечёткие, зыбкие очертания, окутанные голубо-серой дымкой — эльф и эльфийка, что трепетали от порывов ветра. Тела их были лишены плоти, словно были сотканы из самого воздуха. Эльфийка, упав на колени, склонила голову в скорбном плаче, плечи её сотрясались, но ни единого звука не слетало с губ. Над ней возвышался мужчина, лицо его было обращено в тёмные небеса, руки покоились на груди в молитвенном жесте. Их некогда роскошные одежды висели вдоль тел рваными лоскутами.       Порыв ветра внезапно ворвался в овраг, откинув плащ с плеч Нимриэль, и тогда взгляд пустых глаз эльфа обрушился на неё. Тело её налилось слабостью: колени подкосились, и эльфийка опустилась перед образом, лишившись сил. Ледяной холод охватил ослабшее тело, слух исчез, голова погрузилась в пугающий вакуум, а затем взорвалась тысячами голосов.

      Он пришёл из света…он говорил нам о мечте — о славе дел наших, что сияла на небесах…ради надежды…эти прекрасные руки творят чудеса…во имя блага…ради мира…блеск мифрила…это истинная свобода…клятва на звёздах…мама, почему Эру покарал нас…почему ты это позволил…они…они пришли ночью…я держала его руку, пока он не угас…друг…учитель…мы остались одни…огонь пожирает изнутри…его тело висит у Врат…мне больно…время губит любую красоту…если мы выживем, песня Эрегиона станет плачем…это искра творения…они поджидают за каждым углом…пожалуйста, возвращайся ко мне…отец, забери мою фэа прежде него…отец…мы больше не верим…пусть хоть кто-то услышит…нет неба…звёзд нет…только голос…

      Тысячи изломанных, искажённых голосов: шёпотом, криком, рыданием, воплем. Неумолимым потоком, камнями падающей башни они срывались вниз, рушились одно на другое, где-то в глубине её души. Нимриэль не могла ни двинуться, ни вдохнуть. И не было спасения, только бесконечное горе и бесконечная боль.