Часть 14. Лотлориэн

Эльфийской девою она

Прекрасною была —

Как искорка росы, ясна,

Как серебро, светла.

Как солнце на златых ветвях

Лотлориэнским днем,

Алмаз горел в ее кудрях

Немеркнущим огнем.

И голос был у девы чист,

И поступью — легка:

Так мчится золотистый лист

По воле ветерка.

Глаза прозрачней, чем слюда,

Певучие уста…

У Нимродэли, где вода

Прохладна и чиста,

Она любила напевать

О всем и ни о чем —

И лился в блещущую гладь

Серебряным ручьем,

И плыл по волнам, как листок,

Плыл и не мог уплыть

Тот голос, коего поток

Так и не смог забыть.

Но путь, что ей пришлось избрать,

Увел ее во тьму…

Ее следов не отыскать

Нигде и никому.

      Беззаботный тёплый свет заливал их лица, игривыми бликами поблёскивая на слезах, что струились по щекам хоббитов. Гимли стоял в стороне, опустив голову и опираясь на секиру, Леголас едва слышно шептал скорбную речь, обращённую к Манвэ, прося покоя для волшебника, чей путь оборвался в огне, но дух всегда стремился к свету. Арагорн, всё ещё сжимавший рукоять меча, напряжённо вглядывался за скалистые холмы, где скрывался путь, что им предстояло пройти.       Нимриэль обернулась, наконец сбрасывая с себя наваждение. Рядом с ней стоял Боромир, и только сейчас эльфийка заметила, что его левая рука была бессильно опущена, по рубахе тёмными полосами стекала кровь, а из плеча торчало уродливое обгоревшее оперение орочей стрелы.       — Тебя ранили, — сказала девушка, сделав шаг ближе.       — Пустяки, всего лишь поцарапали кость, — хотел отмахнуться мужчина, но лицо его исказила боль.       Нимриэль позвала Арагорна. Боромир тем временем, стиснув зубы, опустился у ближайшего высокого камня, оперевшись на него спиной. Под сдержанные стоны мужчины, Арагорн умело вытащил стрелу, промыл рану остатками воды из фляги и принялся делать повязку из трав.       — Пустяковая рана, — заверял Боромир слегка морщась, пока Нимриэль следила за движениями дунэдайна, что накладывал густую мазь, туго заматывая рану лоскутом ткани.       — Стрела прошла глубоко, но всё будет хорошо. В Лотлориэне о тебе позаботятся, — сказал Арагорн, заканчивая перевязку.       — Этот уродец улыбался, словно впервые кого-то задел, — усмехнулся Боромир.       — Он не первый, кто пытался, — сказал Арагорн, подавая ему руку.

***

      Сначала путь вёл их вдоль Серебрянки, что призывно журчала и всплесками ледяных брызг касалась ног, затем он свернул вглубь за деревья. Снег, что до этого ещё встречался на их пути, исчез, словно сама зима не имела власти над этим лесом. Под ногами стелилась свежая ярко-зелёная трава, меж которой блистали опавшие золотые листья. Они сияли так, что и самый искусный эльфийский ювелир мог плениться их красотой. Широкие деревья с гладкой серебристо-серой кроной уходили далеко вверх, там их ветви расходились, образуя плетение, сквозь которое свет проникал узкими, дрожащими лучами, погружая лес в приятную темноту. От порывов ветра их листва трепетала, сбрасывая вниз серебрённые искорки. Иногда встречались и иные деревья: низкие, с белыми изящно изогнутыми стволами и хрупкими ветвями. Возле них росли пушистые кустарники, словно покрытые инеем.       Но красота вокруг не умаляла их усталости, силы Братства были уже на исходе. Арагорн, стремясь как можно скорее оставить позади ужасы и скорбь гномьих копий, выбрал слишком быстрый шаг, и уставшие путники довольно быстро растратили силы. Вскоре он стал нести на руках ослабевшего от раны Сэма и заплаканного Фродо, позади него тяжело шагал Гимли, а Боромир подгонял бредущих перед ним Мерри и Пипина, что волокли ногами, чуть ли не спотыкаясь об опавшую листву и тонкие корни, затаившиеся под ней.       Нимриэль шла последней. Ещё не слишком ясно, но среди тишины леса она уже слышала голоса: шёпот листвы, неспешные переговоры деревьев, что бросали свои слова в глубины веков и могли годами ждать ответа, и призывное журчание ручья. Скорбные и погрязшие в свой боли камни Морийской долины наконец сменялись живой природой, и с каждым шагом прошедшие события отступали как тяжёлый сон.

***

      Сделав короткий привал перед закатом, они вновь двинулись в путь. Небо было совсем тёмным, редкие звёзды лишь иногда мерцали меж ветвей, но в лесу было довольно светло, мягкое свечение листвы погружало всё в серебристую дымку. Боромир с Гимли вполголоса пересказывали хоббитам страшные легенды своих народов об этих лесах и Владычице Лотлориэна, что никогда не отпускает путников без испытания. Мерри и Пипин сбились в кучу, слушая и то и дело оглядываясь по сторонам. Фродо же, шагавший позади, был бледен и напряжён, словно действительно видел что-то меж ветвей.       Леголас же шёл, наблюдая за отражением в водах струившейся Нимродель. В её пенных, радужных потоках ясно отражался изящный профиль Нимриэль. Она, погружённая в свои мысли, влюблённым взглядом всматривалась в листву мэллорнов, что высоко качались над их головами. Эльф невольно замедлил шаг, и на миг ему почудилось, будто она обернулась и посмотрела прямо на него, одарив взглядом, от которого сердце его дрогнуло, наполнившись сладкой болью. Но рябь на воде уже стёрла этот прекрасный образ.       — Вы слышите… голос Нимродэль? — внезапно спросил он, прервав разговоры. Братство замерло, с замешательством обернувшись на эльфа. Тогда он заговорил вновь и поведал им древнюю песнь о прекрасной эльфийке, что в уединении жила у воды, не желая знать общего наречия и предательства своих братьев. О той, чьё имя взяла вода, чья душа была так чиста, что даже деревья склоняли ветви, дабы приветствовать её. Что была влюблена и сильно любима, но пути их затерялись в сумерках времён, а сердца их всё ещё стремились друг к другу. И в тот миг, когда Леголас закончил, над водой действительно послышался голос: едва уловимый, нежный и тоскливый. Спешные струи Нимродэль пели о свете, любви и надежде, над которыми не властна вечность.       Стоило им пересечь реку, смывая с ног усталость и дорожную пыль, и немного углубиться в лес, как в воздухе раздался незнакомый голос:       — Daro!       — Это галадрим, не делайте резких движений, — негромко сказал Арагон, выступая вперёд.       Из-за деревьев стали появляться лучники. Их плащи отличались от тех, в которых шло Братство, шёлковая ткань словно меняла свой цвет: в тени казалась серой, под звёздным светом зеленоватой. Поэтому фигуры их словно сливались с природой. Лучники держали тетиву натянутой, но, заметив, как Гимли и Боромир ослабляют хватку на оружии, опустили луки, сдержанно склонив головы.       — I Heri ná epë hóna lyet , — произнёс выступивший вперёд светловолосый эльф, лицо его было спокойно, — Dan ú-avon i-naug revia vi nór vín úbedith .       Гимли, чувствуя, что он стал предметом разговора, стиснул челюсти и поднял взгляд на возвышающуюся над ним серебряную фигуру. Боромир, стоящий рядом, положил руку на его плечо, предупреждая, что сейчас не время разбрасываться грубыми словами.       — Mín prestatha anhon bo i-chest vín , — произнёс Леголас, занимая место рядом с Арагорном. Следопыт кивнул, подтверждая его слова.       — Nai be so , — внимательно посмотрев на путников, ответил незнакомец, — Ardhon na-or padar. Echil guren, bedithog sí. Aur vín aphado Heri Galadriel .       — Boe lerya sí , — тут же выступил Арагорн — Ethril vín hain egledhiaid, a gúrchoth natha vi fenn lín nedhu .       Ещё какое-то время Арагорн и Леголас уговаривали незнакомца, общаясь на синадрине, а Братство напряжённо следило за ними, не зная, чем закончится разговор. Наконец решение было принято, и они двинулись дальше. Лучники в одно мгновение растворились вокруг, смешавшись с тенями деревьев. Остался лишь эльф, представившийся Халдиром, и ещё несколько, помогавших уставшим хоббитам.       Для Нимриэль дорога прошла как в тумане. Она была очарована красотой этого леса и погрузилась в себя: в свои чувства и песнь, что звучала вокруг. Где-то далеко звучали скорбные голоса, которыми Средиземье прощалось с Серым волшебником, что принёс много добра, надежды и приключений в этот мир.       Шли часы, и они молча брели по тропинке. Нимриэль чувствовала, как что-то зовёт её вперёд. Там теплился далёкий, но знакомый свет, что согревал грудь и уносил печаль. Лес говорил с ней, и каждый шелест напоминал ей, что она не одна.

***

      Путь был долгим. Братству и их провожатым пришлось сделать не один привал, прежде чем на исходе следующего дня они достигли Карас Галадона — города галадрим, сокрытого в сердце Золотого леса.       Мэллорны, растущие здесь, невозможно было описать словами. Эти деревья были самой жизнью, хранили её в себе и дарили эльфам. Меж океанов золотой листвы разбегались тропы и лестницы, что уходили вверх, изящной вязью обвивая мощные стволы. По резным аркам открытых галерей бесшумно бродили эльфы в лунных одеяниях, мерцая в свете остроконечных фонарей, в которых, казалось, был заключён свет звёзд. Ребристые колонны, повторяющие узор деревьев, изогнутые движением ветра крыши, воздушные лестницы и мосты, оплетённые тончащими линиями, что напоминали ветви и жилки деревьев — всё было изящным и полным дыхания. Перила, подобные кружевам, казались столь хрупкими, что одного прикосновения было бы достаточно, чтобы переломить их. Не было ни стен, ни прямых линий, всё струилось и изгибалось, словно замерло в воздухе, и сам город был цветком, распустившимся в кронах деревьев и мерцавшим утренней росой.       Они поднимались всё выше и выше. Пипин, что вначале следил за пролётами, уже сбился со счёта, и они наконец вышли на большую овальную площадку из светлого дерева. Перед ней возвышалась белоснежная лестница, уходящая уже прямо, а не спиралью, ведущая к величественному флэту. На лестнице стояли две высокие фигуры, что, заметив Братство, начали медленно спускаться. Они были ослепительны: изящные, величественные и сияющие, как два драгоценных камня, благородное серебро и золото. Мужчина, идущий с эльфийкой, был благороден, строг и прекрасен, но он не мог затмить спутницу, что сияла изнутри так, что захватывало дух. Казалось, сама Арда затаила дыхание в ожидании её слов.              Нимриэль не заметила, как сделала шаг вперёд. Никто из мужчин не попытался ни остановить её, ни пригородить ей путь. Мужчина, стоящий рядом с незнакомкой, кивнул, отвечая на её безмолвный вопрос, и остался стоять позади.       Все замерли, пока две фигуры двигались на встречу друг другу. Одна белоснежная, с отблеском золота Лориэна на плечах, с ясными как гладь неподвижного озера глазами, в которых плыло отражение давно погасших звёзд. Другая в зелёном дорожном плаще, с тёмным щёлком сияющих звёздами волос и бездонными омутами глаз, в которых только зажигался далёкий свет, как первая вспышка над пробуждённым миром. Такие разные души, далёкие как день и ночь, смотрели друг на друга и свет их фэа затрепетал, узнавая себя в отражении. Даже хоббиты, не ведающие тонкой ткани Арды, заметили, что единым стало их сияние.       — Звезда сияет в час нашей встречи, Госпожа, — произнесла Нимриэль, склонив голову, когда Галадриэль коснулась её ладони.       — Самая яркая из них, дорогая. Добро пожаловать домой.