Глава 22. Чужие речи

      Финдуилас сидела на одном из открытых балконов Верхнего двора, покачивая сонного младенца на руках. Светловолосый малыш, укутанный голубым, расшитым серебряными нитями, пледом казался лучиком, освещавшим расплывавшуюся тень его матери. Ветер играл её волосами, вторя тяжёлому подолу тёмного платья, что колыхалось над каменным полом, словно тень облака над землёй. Слуги, изредка мелькавшие за её спиной, замедляли шаг, стоило им показаться в тени прохода, ведущего в коридор, боясь потревожить её редкий покой.       Рождение второго ребёнка не прошло для жены наместника бесследно. Казалось, с каждым днём она становилась всё больше похожа на Белое Древо: ещё величественное и прекрасное, но уже истончённое болью. Она сидела в тени скалы в платье из дымчатой тёмной ткани, что не ловила лучей и не блестела на солнце. Таковы были все её одежды в последний год, словно вечные сумерки окутали Финдуилас.       Вырез платья был скромен, открыт ровно настолько, чтобы смотрящий мог увидеть острые ключицы и отблеск роскошного украшения — нить жемчуга и тяжёлая капля светло-голубого сапфира, обрамлённая серебром. Лишь один взгляд на это украшение мог многое сказать о статусе женщины — власть, корона и трон. Оно могло принадлежать лишь очень высокому дому. Однако платье на шее вновь сходилось складками дымчатой ткани, казалось, в безуспешной попытке скрыть дорогое украшение. Лицо женщины было прекрасным, достойным и строгим, как и весь её облик, но слишком холодным и острым, как ветви мёртвого Древа.              Она смотрела в даль, прислушиваясь к лишь ей известным всплескам утраченного моря, когда за спиной раздался стремительный топот детских ног. Запыхавшийся мальчик с румяными от бега щеками и деревянным мечом остановился у каменной скамьи, нестройным лепетом пытаясь рассказать матери о сражении, в котором он так виртуозно победил своего отца. Финдуилас медленно обернулась, заметив тень мужа в проходе, она кротко склонила голову. В руках у него был такой же деревянный меч, лишь длиннее и тяжелее, чем у сына. Она обратилась к мальчику, протягивая руку, чтобы пригладить непослушные завитки растрёпанных, влажных волос:       — Тише, дорогой, — мягко сказала она, озаряя худое лицо тёплой улыбкой, — Фарамиру нужно много спать, чтобы он поскорее вырос. Тогда ты научишь его всему, что знаешь.       Мальчик тут же притих и, в миг упокоившись, опустил оружие на пол у скамьи. Чуть обойдя сидящую мать, он заглянул в голубой свёрток, осторожно касаясь пальчиком крошечной ладони брата, которого не видел со вчерашнего дня.       — А что вы тут делали? — спросил он, оглядываясь по сторонам и не находя вокруг ни врагов, ни поля битвы.       Финдуилас тихо рассмеялась. Она похлопала ладонью по камню рядом с собой, приглашая его сесть. Мальчик сел и перед глазами его открылось необъятное небо. На этой высоте со скамьи почти не было видно города, который мелькал внизу, когда ты стоишь. Лишь простор, необъятное небо и светлые облака.       — Мы смотрели на облака, — сказала женщина, протягивая руку. — Видишь? Это похоже на птичку с фонтана в нашем саду.       — Точно, точно! — восторженно вскрикнул мальчик, покачивая ногами и вглядываясь вдаль. — О, а вон то похоже на лошадь с длинной гривой!              И долго сидели они так, называя и обсуждая всевозможные фигуры, что плыли по небу, пока его не заволокло дождевыми тучами, среди которых уже нельзя было различить ни птиц, ни коней.       Тогда Финдуилас начала рассказывать истории, как те, что прежде говорила ему на берегах Андуина.       В этот раз она рассказывала ему о далёких предках — о Митреллас и Имразоре. Об эльфийке, заблудившейся в Белых Горах, о любви и расставании, о том, что сила не дарует любовь и уважение, о том, что однажды нужно отпустить и простить, как бы тяжело это не было.       Женщина гладила мальчика, уже закутанного в тёмно-синий тёплый плед, и говорила, заглядывая в его ясные серые глаза, такие же, как у неё самой:       — Не слушай своего отца, Боромир. Сила не только в твоём мече, но и в сердце. Не позволяй чужим голосам решать, что для тебя важнее.

      Боромир открыл глаза на рассвете.       На краткий миг ему показалось, что перед ним его мать — такая, какой она была в его счастливом детстве. Молодая, прекрасная, ещё не тронутая увяданием, с мягкими, не заострёнными чертами лица и звёздочками в переливавшихся тёмных волосах. Но видение рассеялось, стоило мужчине зацепиться взглядом за вышивку на камзоле эльфа, что поправлял плед, съехавший со спящей Нимриэль.              Утро прошло спокойнее, чем можно было ожидать.       Никто не говорил о произошедшем ночью, по крайней мере на общем наречье. Ни к чему было тревожить судьбу, что уже обволакивала всех липкой, неоформившейся тревогой. Братство чувствовало, что недолог час, как орки выйдут на след.       Леголас с Арагорном, удалившись от отряда ближе к берегу, обсуждали дальнейший путь. Хоббиты ели разломанный на небольшие кусочки лембас, перебрасываясь неловкими шутками. Гимли точил секиру, и сухой методичный скрежет металла был единственным звуком, нарушавшим утреннюю тишину.       Через час проснулась Нимриэль. Кажется, эльфийка была в порядке, лишь выглядела немного дезориентировано, пытаясь понять, сколько времени прошло. Взгляд её медленно прояснялся, движения были осторожны, будто она прислушивалась к собственному телу.              Когда она вернулась из рощи, облачённая в дорожные одежды уже не на нагое тело, Боромир молча поднялся и направился в лес. Он решил набрать сухих веток, дабы Братство могло напиться тёплого травяного отвара перед дорогой. На берегу всё было сырым, а те сухие ветви, что удалось собрать накануне, уже угольками догорали в костре.

***

      Боромир ушёл глубоко в лес, удаляясь всё дальше от берега и Братства, бродя меж высоких деревьев с густыми верхушками. Витиеватая тропа вела вверх, петляя меж корней, камней и хрустящей листвы. Под ногами сухо ломались ветви, напоминая Белое Древо, что он видел сегодня во сне.       Мысли мужчины не знали покоя. Они кружились, спутывались и тянули за собой забытые образы, становясь вереницей кровавых воспоминаний всех тех сражений, что выпали на его срок. Он видел лица людей, которым отдавал приказы идти вперёд, зная, что они не вернутся. Вспоминал, как отступал из Осгилиата, волоча за собой холодные тела павших товарищей, лишь бы не оставить их на поругание врагу. Вспоминал, как говорил матерям и юным жёнам, что их любимые пали в неравном бою, избегая их взглядов, в глубине которых теплилась вера в чудо.       Он слышал голос отца, что провожал его на совет в Ривенделле, словно вновь стоял в холодном белокаменном зале Минас Тирита. С неизменной гордостью во взгляде и строгостью в осанке он говорил: «Нам не нужны советы высоколобых эльфов, сын мой. Узнай, что так тревожит их великие умы. Узнай, что это за сила. И если она способна спасти Гондор — принеси её мне».       И лес вокруг был также холоден и неприветлив, как эти безжалостные воспоминания.       За очередным поворотом Боромир увидел фигуру, склонившуюся на камне. По кудрявой макушке он без труда узнал Фродо и, замедлив шаг, наклоняясь за очередной веткой, негромко произнёс, чтобы не напугать юношу:       — Не стоит сейчас бродить в одиночку. Особенно тебе, Фродо.       Стоило хоббиту обернуться, как взгляд Боромира невольно зацепился за блеснувшее в его руках кольцо, прежде чем Фродо успел спрятать его под тканью рубашки.       Время словно остановилось. Образ кольца вспыхнул в сознании мужчины — гладкое, безупречное, словно по его граням бежал огонь, манящий прикоснуться и проверить, действительно ли оно так горячо, как кажется.

Вот оно, наше спасенье. Праведный огонь, в котором сгорит тьма, породившая его.

Такое маленькое колечко. Ты справишься, Боромир. Подойди ближе.

Ты ведь даже не рассмотрел его как следует в Обители Элронда.

      Фродо, уже спрятавший кольцо под рубашку, побледнел и напрягся. Рука его была прижата к груди, где под тканью горело кольцо. Он сделал осторожный шаг назад. Он чувствовал на себе незнакомый взгляд, тяжёлый и алчущий. Никто ещё не смотрел на него так.       Хоббит был бледен, но решителен. Он попытался улыбнуться, делая ещё пару шагов назад:       — Да…ты прав. Думаю, мне стоит вернуться к остальным.

Он глупый хоббит, он не понимает.

Что он знает о смерти? Что он может знать о сожжённых полях и предсмертных криках, сидя в своей норе за чашкой чая и небылицами старого Бильбо?

Расскажи ему! Покажи, как сильно он заблуждается!

      — Конечно, мы вернёмся вместе, — ответил Боромир, демонстративно похлопывая по ножнам на поясе, растягивая губы в неестественной улыбке. — Не торопись, тебе нечего опасаться рядом со мной. Давай поговорим, облегчим сердца. Я понимаю, что тревожит тебя, друг мой. Скажи…уверен ли ты, что Братство избрало верный путь?       — Думаю, — осторожно ответил Фродо, — Владыки Элронд и Галадриэль, и Гэндальф… понимают в этом больше нашего.       Имя волшебника отозвалось глухой болью в его уставшем и испуганном сердце.       — Ты заблуждаешься, — продолжал мужчина вкрадчивым тихим голосом, не сводя глаз с хоббита, сокращая расстояние между ними.       — Думаешь, им важны наши жизни?       Он сделал ещё шаг.       — Думаешь, им будет дело до твоего милого Шира, когда он сгорит в огне Моргота?       — Нет! — голос его сорвался — Как ты думаешь, что произошло, когда Саурон начал набирать силу? Где были эльфы?! Они как трусы попрятались в своих волшебных норах, пакуя вещички, чтобы уплыть на Запад! А мы сражались!       Боромир уже не контролировал себя: он кричал, ветки рассыпались по земле, а руки были сжаты в кулаки.       — Шестьдесят семь лет! Шестьдесят семь лет он усиливает гарнизоны в Мордоре, истощает наши земли, жжёт деревни! Он не щадит ни женщин, ни детей! У этой войны нет конца, Фродо. Только смерть!       Он уже подошёл вплотную к хоббиту. Резким движением Боромир схватил его за рубашку и плащ, дёрнув к себе.       — Ты глупец, если думаешь, что бессмертным есть до нас хоть какое-то дело! — рычал он. — Гондор падёт. А за ним и Шир! Мой народ закалён болью. Мы не станем жертвами этой безделушки! Дай её мне! Я очищу землю от этой черноты. Я изгоню тварей Мордора. Я спасу наш дом.       Он тряс Фродо, пытаясь сорвать цепочку.       — Отдай его мне!              Фродо висел над землёй в чужой железной хватке. Его ноги беспомощно скользили в воздухе, пытаясь ударить мужчину. Он вцепился в Боромира обеими руками, отчаянно пытаясь разжать пальцы. Цепочка вонзилась в свежие раны на шее, не позволяя хоббиту ни крикнуть, ни вздохнуть.       Мир сузился до боли, чужого дыхания и теней, что острыми когтями расползались от мужчины перед лицом хоббита.