Глава 37

В кабинете Надежды Ивановны царила умиротворённая атмосфера. Последние лучи зимнего солнца, пробиваясь сквозь полузакрытые жалюзи, рисовали на полированном столе длинные золотистые полосы. Воздух был наполнен тонким ароматом только что заваренного чая с бергамотом и едва уловимыми нотами её духов — что-то цветочное, с тёплым шлейфом сандала. Она сидела в своём кресле, держа в руках фарфоровую чашку с позолотой. Её пальцы медленно скользили по гладкой поверхности, а на губах играла лёгкая, почти девичья улыбка. Взгляд её был устремлён в окно, но видела она не заснеженные крыши, а строки на экране телефона: «Мои хорошие, будут. И очень много.» «Какой же он всё-таки смешной... — пронеслось в её голове, и она смущённо потупила взгляд, будто её могли подслушать. — Прямо как в самом начале, когда он пытался ухаживать, но не знал как, и получалось такое... милое дурачество». Она представила его — солидного, важного Вадима Казанцева, который мчится по вечернему городу в поисках самых спелых мандаринов. И её сердце сжалось от чего-то тёплого и щемящего одновременно. Она поставила чашку на блюдце с тихим звоном и осторожно поднялась, крепко держась за спинку кресла. Тянущая, ноющая боль в пояснице напомнила о себе с новой силой. Она глубоко вздохнула, положив ладонь на живот. «Я обещала сказать ему... — с укором подумала она. — Но он же дурак, сорвётся с важного матча, помчится сюда сломя голову...» Она мысленно перебрала слова врача: «При таком крупном малыше боли в спине — это норма, Надежда Ивановна. Межрёберная невралгия, давление на седалищный нерв. Главное — больше отдыхать и не нервничать». «Не нервничать... — с горькой усмешкой повторила она про себя. — Легко сказать». На часах было 16:30. До конца рабочего дня оставался всего час, но на стеллаже у стены всё ещё дожидалась свою очередь папка с документами, которые нужно было разобрать. Она подошла к стеллажу, и её взгляд упал на ту самую папку. Ту, что несколько дней назад нашла Екатерина. Папку с копиями документов, которыми она и Жилин когда-то пытались «прихлопнуть» Вадима. Документы, которые пахли изменой, предательством и болью. Она взяла её в руки. Папка была тяжёлой, словно наполненной не бумагой, а свинцом прошлых ошибок. Без колебаний, одним точным движением она расстегнула металлические зажимы. Достала стопку бумаг. Листы были испещрены цифрами, факсами, подписями — свидетельствами той войны, которую они вели друг против друга. И тогда она начала рвать. Сначала медленно, будто проверяя себя. Потом быстрее, яростнее. Хруст рвущейся бумаги наполнил тишину кабинета. Она рвала листы на мелкие кусочки, с силой, о которой сама не подозревала. Пальцы слегка дрожали, но в движениях была невероятная твёрдость. Клочки бумаги падали в мусорную корзину, как осенние листья — символ того, что осталось в прошлом. Когда последний лист был разорван, она выпрямилась, смахнула со лба выбившуюся прядь и тихо выдохнула: — Жизнь с чистого листа, так сказать... В её голосе звучала лёгкая неуверенность, смешанная с надеждой. «Надеюсь, я об этом не пожалею»,— прошептала она про себя, глядя на груду клочков в корзине. И в этот момент малыш сильно и отчётливо пнулся — не больно, а скорее ободряюще, будто говоря: «Мам, доверься ему. И себе». Она улыбнулась, поглаживая живот. — Хорошо, солнышко. Хорошо. Попробуем. Она посмотрела на часы. Скоро домой. Скоро к новой жизни. И, возможно, к нему. Надежда Ивановна аккуратно, по одной, переносила папки с высокого стеллажа на свой рабочий стол. Каждое движение было осторожным и продуманным — она берегла спину, но и торопиться не хотела. Стопка папок росла, образуя на столе аккуратную башню из картона и пожелтевшей бумаги. Она устроилась на не самом удобном стуле — жёстком, с прямой спинкой, но именно за этим столом было лучшее освещение от настольной лампы. Пристроив под поясницу небольшую диванную подушечку, которую она всегда держала в кабинете, Надежда погрузилась в работу. Её пальцы, привыкшие к бумагам, легко перебирали листы. Она внимательно изучала каждый документ, делая пометки на отдельном блокноте. Шуршание бумаги, тиканье настенных часов и собственное размеренное дыхание — эти звуки сливались в умиротворяющий фон. Процесс её затянул: в нём была особая медитативная монотонность, позволяющая отключиться от суеты. И вот, разбирая папку с документами за 2014 год — ту самую, что явно перекочевала сюда из её прежнего кабинета, ведь эти бумаги не имели никакого отношения к мэрии, — Надежда наткнулась на знакомый бланк министерства. Тот самый, с водяными знаками и особым шрифтом, который она когда-то знала как свои пять пальцев. И всё завертелось… *** Воздух в архиве был спёртым и пыльным, пах старыми книгами, чернилами и временем. Под потолком горели люминесцентные лампы, мерцая и издавая тихий назойливый гул. Надежда сидела на скрипучем табурете перед горой картонных коробок. В её волосах застряла паутинка, а на щеке остался след от случайного прикосновения пальцами, испачканными в архивной пыли. Она уже третий день до позднего вечера разбирала бумаги, которые попали сюда по ошибке. Года перепутали, и теперь срочно нужно было найти акты за 2014 год. Дело было важное, и отчитываться пришлось бы лично министру. — Надежда Ивановна, вы как пчелка, — раздался у неё за спиной низкий, знакомый голос, прозвучавший особенно громко в звенящей тишине архива. Она вздрогнула и обернулась. В проёме между стеллажами стоял Вадим Казанцев. Он был в тёмном костюме, но галстук ослаблен, а на лице играла та самая, немного хитрая улыбка «кота, съевшего сметану». — Вадим Юрьевич, а вы как здесь? — удивилась она, смахнув со лба выбившуюся прядь. — По делам заскочил, да и вас давно не видел, — ответил он, приближаясь. Его взгляд скользнул по её уставшему лицу, по растрёпанным волосам, и в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Заскучал. Прислонившись к стеллажу, он продолжил: — Вы тут в плену надолго? — Ой, надолго, — с искренней грустью вздохнула Надежда. — Не могу найти нужную бумажку. Прямо как иголку в стоге сена. В этот момент Вадим чуть сильнее опёрся спиной о старый деревянный стеллаж. Раздался тревожный скрип, и сверху полетели три большие папки. Слава богу, они рухнули в паре сантиметров от него, тяжело шлёпнувшись на бетонный пол и подняв облако пыли. Надежда ахнула и инстинктивно схватилась за сердце, чувствуя, как оно бешено заколотилось. — Ты как? Целый? — она бросилась к нему, забыв о формальностях. Вадим отряхнул пиджак от невидимой пыли, хотя та осела только на пол. На его лице играла лёгкая улыбка. — Кирпич просто так никогда не падает, — философски заметил он, а затем, смягчив взгляд, добавил: — Всё хорошо, не переживай. Апчхи! — он чихнул, и это прозвучало так нелепо и по-домашнему, что Надежда невольно улыбнулась. Одна из упавших папок раскрылась, и содержимое рассыпалось по полу. Среди разбросанных листов Вадим заметил знакомый штамп. — Ты ищешь акт за какой год? — спросил он, уже наклоняясь. — За четырнадцатый, — с недоумением ответила она. Он порылся в бумагах и через секунду поднял с пола аккуратно подшитый лист с нужным номером. — Ну, с тебя поцелуй, я нашёл его, — пошутил он, протягивая документ. Глаза его смеялись. Надежда, не долго думая, наклонилась и быстрым движением чмокнула его в щёку. Вадим замер от неожиданности, а на его скулы медленно наполз лёгкий румянец. — Мы на работе, — коротко и деловито сказала Орлова, забирая бумагу. Но в уголках её губ пряталась улыбка. Затем, подобрав остальные папки, она направилась к выходу из архива, чувствуя на спине его горящий взгляд. *** От этих воспоминаний у Надежды стало тепло на душе. Она сидела за своим столом, держа в руках тот самый акт за 2014 год, и улыбалась. Как же давно это было... И как же всё изменилось. Малыш под сердцем шевельнулся, словно спрашивая: «Мама, о чём ты?» — О папе, — тихо прошептала она, поглаживая живот. — О том, каким он бывает смешным и нелепым. И каким... родным. Она аккуратно положила акт в нужную папку. Работа была почти закончена. Осталось совсем немного. И впервые за долгое время она чувствовала не тяжесть предстоящих перемен, а лёгкое, почти воздушное ожидание чего-то нового. Окончательно разобравшись с бумагами, Надежда откинулась на спинку кресла и потянулась, чувствуя, как усталость приятно растекается по спине. Её взгляд скользнул по циферблату настенных часов: 18:40. Стрелки будто подмигнули ей в свете настольной лампы. «Через двадцать минут у него матч»,— вспомнила она его недавние слова, сказанные с той особой серьёзностью, с которой он всегда говорил о хоккее. «Важный матч». Она взяла телефон. Тёплый, гладкий корпус приятно лёг в ладонь. Подойдя к окну, она задержала взгляд на заснеженных крышах, где уже зажигались вечерние огни, и набрала его номер. — Алло? — раздался в трубке его голос. Уставший, напряжённый, с лёгкой хрипотцой. Он ответил, не глядя на экран, автоматически. — Алло, — чуть настороженно отозвалась она. Пальцы её свободной руки нервно постукивали по холодному подоконнику. — Я не вовремя? — Ой, Надюша! — его голос мгновенно преобразился. Стал мягче, теплее, в нём появились те самые нотки, которые она начала узнавать заново. — Как вы? Вы уже дома? Чего сейчас хочет малыш? А чего ты? — он выпалил всё это одним духом, и в этой дурацкой, милой торопливости было столько заботы, что у Надежды ёкнуло сердце. Она рассмеялась, ловя своё отражение в тёмном стекле окна. — Я ещё на работе, — сказала она, и её голос звучал легко, почти беззаботно. — Мы хорошо, но… — она запнулась, внезапно сомневаясь, стоит ли говорить дальше. — Что? — в его голосе тут же появилось напряжение, лёгкая, но чёткая тревога. — Я хочу тебя увидеть вживую, а не по телефону, — выдохнула она, сама удивляясь своим словам. «Гормоны, наверное», — тут же мысленно оправдалась она, чувствуя, как щёки покрываются румянцем. — Надь, — его голос стал серьёзным, даже строгим. — Точно всё хорошо? Ты как-то быстро даёшь мне приблизиться. — Он сделал паузу, будто выбирая слова. — Ты не подумай, я рад этому, безумно рад. Но я переживаю. Так резко. Я... я боюсь ошибиться снова. — Я сама не понимаю, — тише призналась она, глядя на огни города. — Но хочу тебе верить. — Она закрыла глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Вадим, я учусь тебе верить заново. Не сделай мне больно. В трубке послышался его сдавленный вздох. У Вадима что-то кольнуло в сердце — остро и ясно. — Моя хорошая, — его голос прозвучал низко и очень твёрдо. — Я обещаю тебе… — он замолчал на секунду, будто давая себе слово не сболтнуть лишнего. — Я обещаю вам, что не предам. И сделаю всё, чтобы вам было хорошо. Он сказал это громко и чётко, на одном дыхании, словно давал клятву. В этот момент малыш сильно пнул Надежду изнутри — так ощутимо, что она даже ахнула. — Всё в порядке? — тут же встрепенулся Вадим. — Всё хорошо, — улыбнулась она, поглаживая живот. — Это он... он всё слышит. — Она помолчала. — Я верю. Вадим, хорошей игры. — Спасибо, моя хорошая. Они не спешили класть трубку. В тишине было слышно их дыхание — её ровное, чуть учащённое, его — более глубокое, с лёгким присвистом. Так прошло несколько минут, пока из коридора не донёсся нарастающий шум — голоса, смех, чьи-то торопливые шаги. Команда собиралась на лёд. Надежда первая положила трубку. Нежно, почти с сожалением. Вадим ещё несколько секунд сжимал телефон в руке, будто пытаясь удержать её тепло. Потом поднёс его к губам и на мгновение прикоснулся к прохладному стеклу экрана. Не убирая аппарат в карман, он развернулся и твёрдыми шагами направился в коридор — навстречу матчу, навстречу своим игрокам, навстречу своему слову, которое он дал ей. И которое теперь должен был сдержать.