Глава 36

Сидя в тишине кладовой, Вадим уловил знакомый запах пыли и старого картона. Этот запах, как машина времени, мгновенно перенёс его на несколько лет назад, в тот самый день, когда он ещё был менеджером «Медведей» — своей своеобразной «ссылкой» после опалы. Тогда всё казалось таким сложным, а теперь эти воспоминания вызывали лишь тёплую, немного грустную улыбку. Он вспомнил, как в тот день по коридорам клуба разнёсся слух: «Из министерства едет проверка» И каково же было его изумление, когда в дверях его скромного кабинета появилась она  — Орлова Надежда Ивановна, в строгом костюме цвета морской волны, с безупречной причёской и холодным, официальным выражением лица. Но он то знал её настоящую. И видел, как уголок её рта дёрнулся в почти незаметной улыбке, когда их взгляды встретились. — Командировка, Вадим Юрьевич, — сухо произнесла она, протягивая документы. — Приказано проверить ваши финансовые отчёты. Не смела отказаться. Он кивнул, прекрасно понимая, что это лишь предлог. Они шли по длинному, слабо освещённому коридору, пахнущему льдом и резиной. Он вёл её в архив, и они обсуждали какие-то формальности, но оба чувствовали напряжённое электричество между ними. И вдруг он увидел её  — молодую, яркую, с камерой в руках — Гордееву, племянницу её мужа. Девушка, известная своей любовью к сплетням и острым языком. Что на него нашло в тот момент? Не страх, не растерянность — нечто иное, острое и инстинктивное. Одним плавным, но быстрым движением он распахнул дверь в ближайшее подсобное помещение, буквально впихнул туда ошеломлённую Надежду и заскочил сам, притворив дверь. Темноту разорвал её шёпот, полный недоумения и лёгкой обиды: — Зачем? Что за дикость, Вадим? — Там твоя племянница была, — прошипел он в ответ, прислушиваясь к удаляющимся шагам в коридоре. — Ты же помнишь, что она что-то подозревала насчёт нас после той встречи. В темноте он почувствовал, как она выпрямилась. Её голос прозвучал холодно и чётко, отчеканивая каждое слово: — Не моя, а моего мужа. И я не обязана прятаться, как вор. — Тише, — он не смог сдержать улыбку, даже в темноте чувствуя, как она сверкает глазами. Его пальцы нашли её руку в темноте и слегка сжали. — Она ещё не ушла далеко. Хочешь, выйдешь и объяснишь, что мы тут делаем вдвоём в темноте? В этот момент его нос предательски защекотала кружащаяся в воздухе пыль. Он попытался сдержаться, но не смог — громко и нелепо чихнул. Надежда фыркнула. Второй чих прозвучал ещё громче. И тогда она залилась счастливым, беззвучным смехом, который так любил Вадим. Тот самый, который она всегда пыталась подавить на людях. — Боже, Вадим, — её шёпот стал тёплым и насмешливым, — ты чихаешь, как маленький котёнок. такой большой мужчина, а такой беззащитный перед пылью. Он почувствовал, как её пальцы легонько сжали его ладонь в ответ. В узком луче света, пробивавшемся из-под двери, он увидел, как она мило улыбается, и его сердце ёкнуло. В этой пыльной, тёмной подсобке, пахнущей тряпьём и старым льдом, в тот момент было больше тепла и жизни, чем во всём остальном мире. Вадим вздохнул, вынырнув из воспоминаний. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль, и тихо улыбнулся. Да, тогда всё было проще, даже в самые сложные дни. И теперь, спустя годы, этот смех в темноте и её слова о котёнке казались ему самым дорогим сокровищем. Он резко встал с коробок, отряхнул брюки от пыли и твёрдыми шагами направился к борту, за которым Григорий Аволин выжимал из команды последние соки перед матчем. Вадим остановился у борта, скрестив руки на груди. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по запыхавшимся, красным от напряжения лицам хоккеистов. Они отрабатывали силовые приёмы, и было видно, что силы на исходе. — Григорий Николаевич, — его голос, громкий и чёткий, легко перекрыл шум катания, — вы их сейчас загоняете, а потом они ни одной шайбы не забьют. Энергию нужно беречь, а не выжимать впустую. Аволин обернулся, снял шлем, смахнул рукавом пот со лба. Его лицо выражало лёгкое раздражение. — Вадим Юрьевич, да на них пахать и пахать! — он махнул рукой в сторону команды. — Смотри, как в углах работают — вяло, без огня! Вадим не менял выражения лица. Он подошёл ближе, опустив голос, но оставив в нём стальные нотки: — Делайте как знаете. Но помните — у вас ещё 15 минут, и начнётся тренировка гостей. Я не хочу видеть на льду выжатый лимон. Григорий кивнул, делая вид, что согласен, но когда Вадим уже развернулся, чтобы уйти, тренер ловко взял его за локоть и отвёл в сторону, за массивную колонну, скрывающую их от посторонних глаз. — Ну что, как поживает наша Снежная Королева? — прошептал он почти над ухом Вадима, и на его лице расплылась пацанская, дразнящая ухмылка. Вадим резко дёрнул плечом, высвобождая руку. Его лицо на мгновение исказила гримаса раздражения и боли — от этого прозвища, от намёка, от того, что Гриша полез не в своё дело. — Григорий Николаевич, — его голос стал низким и опасным, — сейчас нужно думать о матче, а не о личном. Он сделал паузу, видя, что шутка не удалась, и лицо Аволина стало серьёзнее. И тогда, не выдержав, смягчился. Уголок его рта дрогнул в полусмешке: — Нормально. Говорит, тебя бить надо, а то слишком много смеёшься. Да и мне, — он хмыкнул, — в тонус возвращаться, а то слишком мягким стал. Григорий засмеялся, но смех его был коротким и нервным. — Это она тебе так прямо и сказала? Ну-ну, — он покачал головой, но затем его выражение стало деловым. — Ладно, с королевами разберёшься потом. А вот ты лучше разберись с тем, кто нам оборудование подпортил в прошлый раз. До матча меньше суток, а то вдруг опять ручонки запустят в систему. Все намёки и улыбки мгновенно испарились с лица Вадима, словно их и не было. Его взгляд, только что смягчённый воспоминаниями, стал острым, как лезвие конька, и сфокусированным на одной цели. Мышцы челюсти напряглись, образуя твёрдые линии. Он кивнул Григорию, коротко и чётко, без единого лишнего движения: — Разберусь. Это было не просто обещание. Это был приговор. Он развернулся и зашагал по бетонному коридору, ведущему к административному крылу. Его шаги были быстрыми, тяжёлыми, отдавались гулким эхом под сводами низкого потолка. Мимо пронеслись запахи ледовой арены — резкий дух льда, резины от шайб, едковатый аромат разогревающих мазей. Свет здесь был ярче, люминесцентные лампы отбрасывали резкие тени. Он прошёл мимо стенда с фотографиями легенд клуба, не глядя на них, весь ушедший в себя. В голове чётко и ясно всплыли кадры с видео наблюдения, которые он пересматривал десятки раз после того инцидента, когда матч чуть не сорвался. Тот самый мужчина в тёмной куртке с капюшоном, неуклюже копошащийся у панели управления системой охлаждения льда. «Брюхоног недоделанный», — пронеслось в голове с холодной яростью. «Словно улитка, везде успел свой слизнячий след оставить. Жилин... Опять ты высунул свою уродливую рожу». Он резко распахнул дверь своего кабинета, не замедляя шага. Дверь с глухим стуком ударилась о ограничитель. Воздух здесь пахнет дорогим деревом стола, кожей кресел и едва уловимым ароматом его одеколона — острым, холодным, как и его настроение сейчас. Он не сел, а скорее рухнул в своё массивное кожаное кресло, которое с тихим скрипом приняло его вес. Пальцы уже потянулись к мышке, чтобы запустить компьютер. Но потом он резко передумал. Вместо этого он схватил свой личный телефон с начищенного до блеска стола. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, слегка дрогнули от адреналина. Он стал листать контакты, пролистывая десятки имен — чиновников, спонсоров, игроков. И нашел то, что искал: «Людочка». Он замер на секунду, его палец застыл в миллиметрах от экрана. На дисплее горело имя: «Людочка». Его младшая сестра, вышедшая замуж за Анатолия Леонидовича Жилина пять лет назад. Того самого «брюхоногого крокодила», который сейчас, скорее всего, снова вёл против него свою грязную игру. В горле встал ком. Они с сестрой не говорили о Толике уже полгода — с тех самых пор, как тот устроил последний скандал и исчез из поля зрения. Вадим не знал, развелись они или нет. Людмила замкнулась, перестала отвечать на вопросы, и он, погружённый в собственные проблемы, отступил, дав ей пространство. «А что, если они всё ещё вместе? — пронеслось в голове. — Что, если этот звонок станет последней каплей?» Но затем он вспомнил перекошенное от злобы лицо Жилина на тех кадрах. Вспомнил, как тот копошился у оборудования, грозя сорвать важнейший матч. Вспомнил насмешку в голосе Григория. Его палец всё же нажал на кнопку вызова. Твёрдо, без колебаний. Он приложил телефон к уху, слушая монотонные гудки. Каждый гудок отдавался в виске пульсирующей болью. Его взгляд уставился в стену, где висела подробная карта ледовой арены с пометками о слабых местах системы безопасности. Но он не видел ни линий, ни пометок. Перед его мысленным взором стояло только одно — лицо человека в капюшоне. Искажённое злобой, но с тем самым характерным прищуром, который он узнал бы из тысячи. «Жилин... — мысленно выдохнул он. — На этот раз ты перешёл все границы». — Вадим? — в трубке послышался тихий, усталый женский голос. В нём не было ни удивления, ни радости. Только настороженная усталость. — Что случилось? Вадим на секунду сомкнул веки, собираясь с мыслями. Его собственный голос прозвучал на удивление спокойно, почти отстранённо: — Привет, Люда. Как ты? — Нормально, — последовал короткий, ничего не значащий ответ. — Ты ведь не затем звонишь, чтобы спросить о моём самочувствии. Говори. Он вздохнул, потирая переносицу пальцами свободной руки. — Мне нужно найти Толика, Людмила. В трубке воцарилась мёртвая тишина. Он слышал лишь её прерывистое дыхание. — Зачем? — наконец выдавила она, и в её голосе послышалась дрожь. — Вы с ним всё ещё что-то делите? Или он снова что-то натворил? — Он пытался сорвать мне матч, Люда. Испортил оборудование. У меня есть записи с камер. — Он сделал паузу, давая ей осознать сказанное. — Мне нужно поговорить с ним. Срочно. — Я... я не знаю, где он, — её голос сорвался. — Мы не общаемся три месяца. Он... он ушёл. Собрал вещи и ушёл. Я не знаю куда. Вадим замер. Это была не та информация, которую он ожидал услышать. — Ушёл? Куда? К кому? У тебя есть хоть какие-то предположения? Старые друзья, знакомые? — Нет! — её ответ прозвучал почти истерично. — Я не знаю! И не хочу знать! Я... я подала на развод, Вадим. Документы уже в суде. Он закрыл глаза. Чувство вины острой иглой кольнуло его под рёбра. Он не был рядом, когда она переживала всё это. — Люда... прости. Я не знал. — Да ладно, — она сдавленно кашлянула. — Ты всегда занят. Как и он. Все вы заняты своими войнами. А я... — её голос оборвался. — Слушай, — он присел на край стола, стараясь говорить как можно мягче. — Это важно. Он опасен. Не только для меня. Если ты что-то узнаешь... любая мелочь. Позвони мне. Обещай. Она молчала несколько секунд. — Обещаю, — наконец прошептала она. — Только... только пожалуйста, не делай ему ничего... такого. Он... он несчастный человек. — Я просто поговорю с ним, — соврал Вадим, глядя на свой белый костяшки пальцев, сжимающих край стола. — Обещаю. Он положил трубку. Тишина в кабинете стала оглушительной. «Разберусь», — повторил он про себя, и в этом слове был уже не просто ледяной оттенок, а стальная решимость. Теперь у него не было никаких сомнений. Ярость клокотала в Вадиме, как кипящее масло. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения. Он мысленно уже выстраивал план: как найдёт Жилина, как прижмёт его к стенке, как заставит ответить за всё. В ушах стоял звон, а в висках пульсировала кровь. Он с силой швырнул телефон на стол, и тот, подпрыгнув, больно стукнул его по пальцу. — Чёрт! — вырвалось у него сквозь зубы. Он в ярости провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя образ этого ничтожества. И в этот момент, словно почувствовав его состояние издалека, телефон на столе мягко и ненавязчиво вибрировал. Коротко, один раз. Светодиодный индикатор мигнул тёплым синим светом — не тревожным красным рабочего уведомления, а именно тем, что был назначен для одного-единственного контакта. Вадим нехотя потянулся к аппарату, всё ещё находясь во власти гнева. Его взгляд упал на экран, и... Всё изменилось. На экране горело короткое, нелепое и прекрасное сообщение: «Мы хотим мандаринов» От: Надя  Он перечитал его дважды. И снова. И снова. И ярость начала отступать, словно её смывало тёплой волной. Уголки его губ сами собой поползли вверх, образуя ту самую, редкую, искреннюю улыбку. Он откинулся на спинку кресла, и напряжение стало медленно покидать его плечи. Он представил её с идеальной ясностью: Она сидит за своим рабочим столом в мэрии. В одной руке у неё ручка, другой она нежно гладит округлившийся живот, чувствуя лёгкие толчки. На лице — лёгкая, задумчивая улыбка. Она смотрит в окно, на падающий снег, и вдруг её взгляд становится озорным. Она берёт телефон, и её пальцы, быстрые и точные, набирают эту дурацкую, прекрасную фразу. Она знает, что это вызовет у него улыбку. И она отправляет её. Он взял телефон в руки, и его пальцы, только что сжимавшиеся от ярости, теперь двигались легко и быстро. «Мои хорошие, будут. И очень много.» Он отправил сообщение и не убрал телефон сразу. Смотрел на экран, словно ожидая, что она ответит мгновенно. И представлял, как она там, в другом городе, читает его ответ и тихонько смеётся, может быть, даже чуть краснея от своей дерзости.   Гнев на Жилина не исчез полностью. Он просто отошёл на второй план, уступив место чему-то более важному и тёплому. Вадим провёл рукой по лицу, на этот раз уже не стирая злость, а как бы смывая её остатки. Он снова был Вадимом Казанцевым — не только грозным директором, но и мужчиной, у которого есть ради кого жить и бороться. И ради кого срочно ехать за мандаринами. Он бросил последний взгляд на карту арены на стене. Проблема никуда не делась. Но теперь он знал, что справится с ней. Потому что где-то там его ждали двое, которые верили в него. И которым он обещал мандарины.