Глава 39

Финальная сирена отгремела, оглушительный рёв трибун слился с криками ликующих игроков. Вадим стоял в центре ледового хаоса, окружённый молодыми, вспотевшими, сияющими лицами. На него сыпались похлопывания по плечам, шлепки по шлему, восторженные возгласы. Кто-то кричал ему прямо в ухо: «Вадим Юрьевич, вы просто легенда!», но он почти не слышал — в ушах звенело от адреналина и собственного бешеного пульса. Он запрокинул голову, ловя ртом холодный воздух арены. Пот заливал лицо, капал на защитный свитер, мышцы горели огнем, а правая рука ныла знакомой, глухой болью — старое повреждение напоминало о себе. Но он не обращал внимания. Он был счастлив. Такого подъёма, такой чистой, животной радости он не ощущал много лет. Это было похоже на первую в жизни победу, на самый первый гол в юношестве — то же головокружение, та же пьянящая эйфория. Его взгляд, скользя по восторженным трибунам, непроизвольно устремился вверх, к затемнённым VIP-ложам. Он знал, что её там нет. Но ему почему-то показалось, что он чувствует её взгляд сквозь экраны и расстояния. Он мысленно представил её — сидящую у телевизора, с прижатыми к груди руками, с затаённым дыханием. «Это для тебя, Надя, — пронеслось у него в голове. — И для тебя, малыш. Ваша победа» Вадим посвятил её им. Каждый точный пас, каждый отобранный момент, каждое усилие — всё это было ради того, чтобы где-то там, в другом городе, она улыбнулась. Чтобы их ребёнок, когда вырастет, узнал, что его отец мог не только ошибаться, но и бороться. И побеждать. Он стоял, дышал полной грудью, и весь мир будто сузился до размера хоккейной площадки, а потом и вовсе рассыпался на атомы. Всё отошло на третий план: интриги Федерации, подлый подкоп Жилина, усталость, боль. Осталось только оно — это щемящее чувство выполненного долга и тихая, непоколебимая уверенность в том, что сейчас он должен быть там, с ней. Вадим резко снял шлем. Холодный воздух арены обжёг его разгорячённое, залитое потом лицо. Он сделал несколько глубоких вдохов, словно пытаясь заглушить боль в руке и нарастающую усталость во всём теле. Коротко кивнул ребятам, которые продолжали праздновать вокруг, и покатился к борту. Его движения были резкими, целеустремлёнными — он не наслаждался триумфом, а уже двигался к новой цели. Он почти сорвал с себя перчатки, не обращая внимания на удивлённые и немного обескураженные взгляды молодых игроков. Для них он был легендой, совершившей невозможное, а он уже мысленно был далеко — в другом городе, где его ждало самое важное. Уже ступив на ковровое покрытие за бортом, он почувствовал тяжёлую руку на своём плече. Обернулся — Григорий Аволин смотрел на него с недоумением и скрытой тревогой. — Ты чего? — спросил тренер, его голос был хриплым от крика во время матча. — Победу не отметить? Ребята ждут, спонсоры... Ты же герой дня! Вадим устало улыбнулся, но глаза его горели неподдельным огнём — не от адреналина, а от чего-то большего. — Мне пора, Гриша, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было наполнено сталью. — Самый важный матч ещё впереди. И он не на льду. Он видел, как в глазах Аволина мелькнуло понимание, смешанное с досадой. Григорий хотел что-то сказать, возможно, остановить его, но лишь покачал головой и отпустил плечо. — Ладно, лети, романтик, — пробормотал он. — Только потом не жалуйся, если всё тело будет отваливаться. Казанцев стремительно дошёл до раздевалки, почти не чувствуя усталости в ногах. Он забрал у Гриши свой телефон — тот молча протянул его, всё ещё недовольно хмурясь. В раздевалке пахло потом, льдом и мужским дезодорантом. Он сбросил с себя тяжёлую, мокрую форму, не глядя, куда она падает. Быстрый, почти ледяной душ смыл с него пот и напряжение матча. Он растёр больную руку, чувствуя, как мышцы ноют, но не останавливался. Он надел джинсы — тёмно-синие, которые он случайно нашел в кабинете накануне, разбирая старые вещи. И нежно-розовую рубашку — ту, что Надя когда-то обмолвилась, что ему идёт. Он помнил такие мелочи. Поднявшись в кабинет, он оставил там спортивную сумку и клюшку. Нацепил на запястье массивные часы с потёртым ремешком — подарок отца. Накинул пальто — длинное, тёмно-серое, шерстяное. Он вышел на ночную улицу. Морозный воздух ударил в лицо, заставляя вздрогнуть. Его «Мерседес» стоял рядом, припорошенный свежим снегом. Он сел за руль, повернул ключ зажигания, и двигатель заурчал низким, уверенным басом. Он выставил навигатор — Солнечногорск. До него — чуть больше часа езды. Ночь, скользкая дорога, усталость... Но он не чувствовал ничего, кроме жгучего желания быть рядом с ней. Он тронулся с места, и чёрный автомобиль бесшумно растворился в ночи, оставляя за собой след из искрящегося на свете фонарей снега. Он вёл машину уверенно, почти автоматически, а в голове крутилась только одна мысль: «Я скоро буду, Надюша. Я уже еду». **** Надежда сидела в полумраке гостиной, и редкие, предательские слезинки медленно скатывались по её щекам. Она не рыдала — просто тихо плакала, переполненная смесью эмоций. Это были слёзы гордости за него, за его безумную, отчаянную храбрость. Слёзы страха, который сжимал сердце каждую секунду, пока он был на льду. И слёзы, вызванные гормонами, которые делали каждое переживание острым, как лезвие. Она позволила себе немного поностальгировать. Вспомнила те времена, когда сама сидела на трибунах, с планшетом в руках, холодно анализируя игру, а не сердцем переживая за одного-единственного человека. «Как же всё изменилось...». Она аккуратно поднялась с кресла, одной рукой опираясь на подлокотник, другой — придерживая поясницу. Спина тихонько ныла, напоминая о своём существовании. Малыш шевельнулся, будто спрашивая, всё ли в порядке. В квартире было прохладно. Батареи едва теплились — управляющая компания снова «шалила», экономя на отоплении. Она куталась в свою тёплую плюшевую кофту нежно-сиреневого цвета — мягкую, уютную, пахнущую домом. Под ней была просторная белая футболка. На ногах — домашние штаны из флиса и смешные тапочки с ушками, похожие на мордочки медвежат. Не самое практичное, но невероятно милое приобретение, которое поднимало настроение. Она пошла на кухню, где её ждало напоминание о недавней тревоге — полуготовый «хаос» на столе. Тесто для пиццы подсохло по краям, сыр слегка пожелтел, а томатный соус загустел. Мука белела на столешнице, как первый снег. Надежда вздохнула. Она подошла к столу и провела пальцем по краю раскатанного теста. «Всё испортилось... Как и многие планы когда-то»,— мелькнула грустная мысль. Но затем она улыбнулась. Взяла тесто, скатала его в комок и выбросила. Быстро вытерла стол влажной тряпкой. «Не беда. Сделаем новое. Вместе», — мысленно обратилась она к малышу. Она поставила чайник, чтобы заварить себе успокаивающий чай с ромашкой и мёдом. И пока он закипал, она стояла у окна, глядя на падающий снег, и думала о том, что иногда самые неожиданные и безумные поступки — как выход Вадима на лёд — приводят к самым важным победам. И не только на хоккейной площадке. Ровно через две минуты чайник залил кухню бодрым, свистящим сигналом. Надежда заварила ромашковый чай, с ложечкой липового мёда, который растекся золотистыми нитями в прозрачной воде. Пока чай настаивался, она принялась за новое тесто. Мука, словно пушистое облако, взметнулась в воздух, когда она просеивала её в миску. Яйца, тёплая вода, щепотка соли, движения её рук были точными, выверенными годами практики, но сейчас в них была особая, медитативная плавность. Замесив эластичное, послушное тесто, она накрыла миску чистым полотенцем и убрала в тёплое место, чтобы оно «отдохнуло» и поднялось. Присев на кухонный стул, она с наслаждением сделала первый глоток горячего чая. Аромат ромашки успокаивал нервы. Затем она достала из жестяной банки с кроликом на крышке два песочных печенья в форме сердечек — те самые, что она безумно любила с детства. Хруст и сладкий вкус масляного теста мгновенно подняли настроение. Когда тесто набухло, округлившись под полотенцем, она снова принялась за работу. Внутри Орловой была странная, тихая теплота — смесь гордости за Вадима, нежности к малышу и лёгкого волнения от ожидания. Она ждала его звонка, его голоса, и от этого её руки действовали почти сами собой. Она раскатала тесто в пласт, но вместо привычного круга, её пальцы сами собой придали ему форму, напоминающую сердце — чуть кривоватое с одного бока, неровное с другого, но от этого бесконечно искреннее и милое. На её лице играла лёгкая, задумчивая улыбка. «Гормоны, конечно, но... пусть»,— подумала она, не в силах сдержать счастье. На кухне стало жарко от работающей духовки. Надежда сняла тёплую плюшевую кофту, чтобы не запачкать её мукой и соусом, и осталась в просторной белой футболке. Она чувствовала себя легко и комфортно. Она щедро нанесла на тесто томатный соус, рисуя незамысловатые узоры, затем разбросала кусочки моцареллы, ломтики пепперони и кружочки оливок. Каждое движение было наполнено любовью. Готовая пицца отправилась в разогретую духовку, откуда вскоре пополз соблазнительный аромат выпекающегося теста и расплавленного сыра. Пока пицца готовилась, Надежда быстро привела кухню в порядок: вымыла миски, стряхнула со стола муку, протёрла стол. Всё сияло чистотой. Она заварила себе ещё одну чашку чая — на этот раз мятного, с долькой лимона — и села у окна, глядя на тёмное зимнее небо и отсветы фонарей на снегу. В воздухе витал аромат готовящейся пиццы, чая и тишины. Она была спокойна. Счастлива. И готова к его звонку. *** Чёрный Mercedes плавно скользил по заснеженной трассе, оставляя за собой лишь легкий след на свежем снегу. Вадим уже почти физически чувствовал её присутствие. Казалось, он дышал с ней одним воздухом — том же зимнем, морозном, но наполненном ожиданием. Он нёсся к ней, и сердце его колотилось с той же бешеной частотой, что и в юности, когда он мчался на первое свидание, боясь опоздать на секунду. Правая рука, та самая, что когда-то едва не лишила его карьеры, слегка ныла — глухая, привычная боль напоминала о возрасте и былых травмах. Но сейчас эта боль была лишь фоном, знаком того, что он жив, что он может чувствовать, бороться и побеждать. Он сам не понимал, как так быстро доехал. Дорога, обычно казавшаяся вечностью, промелькнула в одном дыхании. Вот уже и указатель: «Солнечногорск. 5 км». Город спал, укутанный в ночь и снежное покрывало, но для него он сиял, как единственная цель во Вселенной. И тут, на подъезде к городу, его осенило. Яркой, навязчивой картинкой всплыли в памяти её слова, сказанные с лёгкой улыбкой и смущением:   «Мы хотим мандаринов» А ещё раньше: «Огурцы с мёдом…» Он не мог приехать к ней с пустыми руками. Не после всего. Не сейчас. На ближайшем светофоре, который переключился на красный, он почти инстинктивно резко повернул руль, сменив курс. Навигатор взволнованно перестроил маршрут, проложив путь к круглосуточному торговому центру на окраине города. Машина мягко остановилась на почти пустой парковке. Яркий неоновый свет вывески бил в глаза. Вадим выскочил из машины, не надевая пальто — его не заботил мороз. Внутри магазина было пустынно и неестественно ярко. Только кассир сонно клевал носом у кассы. Вадим схватил тележку и двинулся по проходам, как человек с миссией. Его глаза выискивали самое лучшее: - Мандарины он выбирал тщательно, щупая каждый на упругость, ища те, что пахнут солнцем и Новым годом. Нашёл упаковку марокканских — ярких, с зелёными листочками. - Огурцы — длинные, тёмно-зелёные, с пупырышками, самые хрустящие. - Мёд — маленькая баночка липового, с пасеки, с засахаренной белой верхушкой. - А ещё он взял шоколад — тот самый, горький, с миндалём, который она любила, и бутылку гранатового сока — полезного, как он где-то вычитал для беременных. У кассы он расплатился наличными, даже не глядя на сдачу, и почти бегом вернулся к машине. Пакеты он поставил на пассажирское сидение, бережно, как самые хрупкие сокровища. Теперь он был готов. Теперь он мог ехать к ней. Он завёл двигатель, и на этот раз его движение по ночным улицам Солнечногорска было наполнено не просто нетерпением, а уверенностью. Он вёз ей не просто продукты, он вёз ей своё внимание, свою заботу, свою любовь — упакованную в целлофановый пакет. Мерседес уже выруливал с парковки, когда мысль ударила его, как шайба в заброшенные ворота. Он резко нажал на тормоз, и машина мягко качнулась на месте. «Солёные... Она же говорила про солёные огурцы с мёдом, а не свежие! Идиот!» — мысленно выругал он себя, сжав руль так, что кожа затрещала. В его памяти чётко всплыл их недавний разговор, каждый её смущённый намёк, каждое слово. А он, возбуждённый победой и дорогой, купил совсем не то. Не раздумывая, он развернулся и снова въехал на парковку. На этот раз он вышел из машины стремительно, не обращая внимания на заинтересованный взгляд того же кассира. Он прошёлся вдоль рядов, отыскивая полку с консервацией. Его взгляд выхватил банку с солёными огурцами — именно теми, пупырчатыми, с укропом и чесноком, как она любила. Он взял две банки — про запас. Кассир, увидев его с банками огурцов, едва сдержал улыбку. Вадим поставил банки на ленту. — С солёненьким будете? — не удержался парень. — С солёненьким, — кивнул Вадим, не вдаваясь в объяснения. Он снова расплатился, снова не взял сдачу, и снова побежал к машине, на этот раз чувствуя лёгкое дурацкое удовлетворение. Теперь всё было правильно. Он аккуратно разместил пакет на пассажирском сиденье. Теперь его «приданое» было полным: Мандарины, Солёные огурцы, Мёд, Шоколад, Сок Он тронулся с места, и на этот раз его движение было окончательным. Он ехал к ней не с пустыми руками, а с целым арсеналом заботы, пусть и собранным впопыхах, но от всего сердца. Он уже почти видел её лицо, её улыбку, когда она увидит эти огурцы. И, возможно, услышит её смех — тот самый, за который он был готов на всё. Даже на ночной забег по магазинам в поисках солёных огурцов.