Глава 40

На кухне витал сочный, аппетитный аромат только что испечённой пиццы: запах подрумяненной моцареллы, пряного пепперони и хрустящей корочки. Надежда вынула противень из духовки и поставила его на решётку, чтобы пицца остывала и не стала сырой снизу. Румяное, золотистое тесто, покрытое пузырьками воздуха, аппетитно потрескивало, а сыр ещё слегка тянулся. Она безумно хотела есть — желудок напоминал о себе лёгким урчанием, а слюнки текли от одного вида и запаха. Но прикоснувшись кончиком пальца к поверхности — она дёрнула руку: пицца была обжигающе горячей. Надежда вздохнула. Ждать было мучительно. Чтобы отвлечься и провести время с пользой, она решила принять душ и подготовиться ко сну. Она планировала потом, уже в уюте и тепле, насладиться ужином за чтением новой главы книги, которую ей рекомендовала Екатерина. В ванной комнате она включила приглушённый, тёплый свет бра, а не яркую основную люстру. Воздух быстро наполнился паром и нежным ароматом её геля для душа с запахом ванили и лаванды — он должен был успокоить и настроить на сон. Она аккуратно встала под струи воды. Тёплая вода смыла остатки муки с рук и усталость с тела.  Стоя под тёплыми струями душа, Надежда намеревалась быть осторожной. Она аккуратно наклонила голову назад, стараясь направить воду лишь на тело, но поток был сильнее, а усталость — глубже, чем она думала. Пара минут расслабления под массажем тёплых капель — и вот уже тяжёлые пряди каштановых волос намокли, прилипнув к шее. Она с лёгким вздохом смирилась с этим — укладывать их всё равно придётся, но сейчас это казалось не таким уж важным. «Ну и пусть, — подумала она, проводя пальцами по мокрым волосам. — Главное — свежесть и спокойствие». Выйдя из душа, она завернулась в большое махровое полотенце с капюшоном, мягким и пушистым, пахнущим свежестью и чистотой. Нежно промокнула кожу, не растирая её. На ещё влажное тело она нанесла увлажняющий крем для беременных. Его лёгкая, тающая текстура быстро впиталась, оставив после себя лишь тонкий, едва уловимый аромат миндаля и ванили — успокаивающий и нежный. Крем помогал справиться с сухостью кожи, которая часто беспокоила её во время беременности. Она подошла к комоду и достала свою самую любимую пижаму. Та, что была сшита из мягчайшего, дышащего хлопка, который словно обнимал кожу, не стесняя движений. Пижама нежного оливкового оттенка — цвета спокойствия и умиротворения. Кофта на пуговицах с длинными рукавами и свободного кроя, чтобы легко двигаться и не давить на живот. И штаны с мягкой, эластичной резинкой, которая бережно поддерживала, не причиняя дискомфорта. Она медленно застёгивала пуговицы на кофте, чувствуя, как ткань мягко ложится на тело. Пижама пахла свежестью и лёгким ароматом лаванды от саше, которое она всегда клала в ящик с бельём. Это был её маленький ритуал — создавать вокруг себя атмосферу полного покоя и комфорта, особенно в такие вечера, когда тревога и ожидание пытались прокрасться в сердце. Волосы её были до сих пор влажными, и она чувствовала, как прохлада исходит от них, контрастируя с теплом пижамы. Она собрала их в свободный, небрежный пучок на макушке, не слишком туго, чтобы не вызвать головной боли. Несколько прядей выбились и прилипли к вискам, но она не стала поправлять — в этой неидеальности был свой шарм, своя домашняя, уютная небрежность. Она посмотрела на себя в зеркало: женщина в оливковой пижаме, с чуть уставшим, но мягким лицом, с мокрыми прядями у висков. И несмотря на грусть от отсутствия звонка, она улыбнулась себе самой. «Всё будет хорошо. Может, он просто задержался». И с этой мыслью она пошла на кухню, готовая наконец попробовать свою пиццу и, возможно, всё-таки дождаться его весточки.  Она зашла на кухню проверить пиццу. Та уже остыла до приемлемой температуры, но... аппетит почему-то немного угас. Она отломила небольшой кусочек — да, вкусно, хрустит, сыр ароматный... но в горле стоял комок. Она посмотрела на телефон. Экран был тёмным и безмолвным. Вадим всё ещё не звонил и не писал. Её улыбка, которая не сходила с лица весь вечер, медленно угасла. В уголках губ появилась лёгкая дрожь, а в глазах — тень грусти и недоумения. «Где он? Всё ли в порядке? Может, что-то случилось после матча? Или... он передумал? Остыл?» — эти мысли, как назойливые мухи, кружились в голове, отравляя радость от его победы и тепло вечера. Она взяла тарелку с пиццей и книгу, но вместо того, чтобы устроиться в уюте гостиной, просто села на край кухонного стула, бесцельно вглядываясь в тёмный экран телефона. Ожидание стало тягостным, и даже новая книга не могла отвлечь. Тиканье часов на кухне звучало неестественно громко, отмеряя секунды тишины и неопределённости. **** Чёрный Mercedes бесшумно остановился у знакомого семиэтажного дома. Вадим заглушил двигатель и на секунду замер, глядя на освещённые окна. «Он запомнил их в прошлый раз. Вроде четвертый этаж, если зайти в парадную — с левой стороны». Его аналитический ум, привыкший просчитывать риски и возможности, уже работал на полную: учтя планировку типовых домов, количество окон на фасаде и её статус, он примерно представил, какая это может быть квартира. Он вышел из машины, поправил пальто и достал с пассажирского сидения пакеты. Хрупкая баночка мёда позвякивала о банку с огурцами, а аромат мандаринов смешивался с морозным воздухом. Подходя к подъезду, его подстерегла незаметная наледь. Нога поехала вперёд, и он едва удержал равновесие, сделав нелепый пируэт, но устоял. Пакеты тревожно захрустели. «Чёрт, почти упал при ней... как в тот раз у магазина», — с лёгкой иронией подумал он, отряхиваясь. В подъезде пахло старой штукатуркой, мокрым войлоком и чем-то домашним — варёной картошкой. На стене висела табличка: «Лифт не работает. Идёт ремонт». Вадим закатил глаза. «Ну конечно, именно сегодня». Он начал подъём. Уже на третьем этаже дыхание сбилось, в висках застучало. «Вадик, надо тренироваться по лестницам ходить, а не на лифтах кататься», — мысленно отчитал он себя, чувствуя, как ноет недолеченное колено. Наконец, четвёртый этаж. Он позвонил в дверь квартиры, которая, как он предполагал, могла быть её. Дверь открыл мужчина лет сорока, могучего телосложения, в спортивном костюме, с мокрыми от пота волосами — видимо, только что занимался. — Вы кто? — мужчина удивлённо окинул его взглядом, оценивая костюм и пакеты в руках. Вадим, обычно такой уверенный, на мгновение смутился. Он почувствовал себя мальчишкой, который пришёл на первое свидание. — Вадим, — представился он, стараясь говорить твёрдо. — А Надежда тут живёт? Мужчина увидел в его глазах неподдельный испуг и смущение и вдруг... рассмеялся. — Орлова? — уточнил он, и Вадим кивнул. — Так это на этаж выше, квартира 76. Я её сосед снизу. — Спасибо, — Вадим с облегчением пожал ему протянутую руку и, немного окрылённый, пошёл на следующий этаж. Подъём дался ещё тяжелее. Он остановился на площадке пятого этажа, опёршись рукой о стену, чтобы отдышаться. «Пять этажей... как в старые времена на сборах». И вот он стоит перед дверью с номером 76. Та самая дверь. Он замер, прислушиваясь к стуку собственного сердца. В одной руке — пакеты с гостинцами, в другой — невидимый ключ к возможному будущему. Он сделал глубокий вдох, поправил пальто и нажал на кнопку звонка. ***** Тишину квартиры, наполненную лишь тиканьем часов и собственными тяжёлыми мыслями, внезапно разрезал резкий, настойчивый звонок в дверь. Надежда вздрогнула, оторвавшись от созерцания холодной пиццы. Сердце на мгновение замерло — кто это мог быть в такой час? Сосед? Курьер? Она нехотя поднялась с кухонного стула, поправила свою оливковую пижему, смахнула со лба непослушную прядь влажных волос и направилась в прихожую. По пути её взгляд упал на фотографию в резной деревянной раме — снимок, где она была ещё молодой, полной амбиций, с холодной улыбкой железной леди. Рамка стояла криво. Она машинально поправила её, выровняв по линеечке воображаемого перфекционизма. «Всё должно быть на своих местах», — даже сейчас, в смятении, она не могла удержаться от этого жеста.   Она повернула замок и открыла дверь. И замерла. Дыхание перехватило. На пороге стоял ОН. Вадим. Чуть растрёпанный — ветер на улице явно поиграл его уложенными волосами. Уставший — под глазами легли тёмные тени, а в уголках губ затаилась глубокая усталость. Но его глаза... Его глаза горели. Тёмные, почти как море, они сияли таким живым, таким ярким светом, что вся её грусть и тревога мгновенно растаяли, словно инея на утреннем солнце. — Вадим?! — вырвалось у неё, и в голосе звучало неподдельное, детское удивление, смешанное с чистой, ничем не омрачённой радостью. Она не думала, не надеялась, что он приедет. Рассчитывала максимум на звонок, на смайлик в мессенджере. Но он был здесь. Плотью и кровью. — Я за него, — выдохнул он, и его голос, низкий и немного хриплый после игры и долгой дороги, прозвучал как самая прекрасная музыка. Его взгляд скользнул по её слегка растрепанному виду — по мокрым прядям у висков, по мягкой пижаме, по босым ногам на прохладном полу — и в его глазах не было ни капли осуждения, только нежность. Она молча отступила, пропуская его в квартиру. Он переступил порог, и пространство сразу наполнилось его присутствием — запахом морозного воздуха, дорогого парфюма и чего-то неуловимо своего, вадимского. Она автоматически потянулась к пакетам в его руках, чтобы помочь, но он ловко отвёл их в сторону. — Куда поставить? — спросил он, и в его голосе зазвучали знакомые, почти папины нотки. — Тебе нельзя носить тяжелое. Пакеты на самом деле не были очень тяжелыми, но Вадим снова включил своего внутреннего параноика, готового оградить её от малейшей нагрузки. Она лишь улыбнулась — тепло, с лёгкой иронией — и показала рукой на полку в прихожей. — Туда можно. Он повернулся, чтобы поставить пакеты, и оказался в нескольких сантиметрах от неё. Близко. Очень близко. Воздух между ними словно загустел, наполнился тихим напряжением и ожиданием. Он слегка приподнялся на носочки — он был ниже её, но не намного — и нежно, почти несмело, коснулся губами её щеки. Его прикосновение было лёгким, тёплым, чуть шершавым от ветра и усталости. Оно длилось всего мгновение, но в нём было столько нежности, обещаний и тихого «прости», что у Надежды перехватило дыхание. Он отстранился, но не отошёл. Они стояли, глядя друг на друга в полумраке прихожей, и в тишине было слышно, как бьются их сердца — быстро-быстро, в унисон. И где-то на кухне остывала пицца, но теперь это было совсем не важно.