Глава 42

Вадим сидел за кухонным столом, и вдруг, как вспышка, его осенило. Он смотрел на Надежду, на её руки, нежно гладящие живот, на сосредоточенное и такое родное лицо, и понял с абсолютной, кристальной ясностью: без этой женщины он не может жить нормально. Без неё он просто существует — как хорошо отлаженный механизм, выполняющий функции, но лишённый души. Он просыпается, работает, ест, спит... но не живёт. Не чувствует этого вихря эмоций, этой жажды дышать полной грудью, этого смеха, который рвётся из груди без всякой причины. Рядом с ней мир обретал краски, звуки, запахи. Рядом с ней он снова был живым. Он не сказал этого вслух. Слова застряли комом в горле. Он просто сидел и смотрел на неё, и в его глазах отражалось всё это смятение, облегчение и бесконечная, всепоглощающая любовь. Надежда поставила перед ним тарелку с подогретой пиццей, от которой поднимался соблазнительный пар, и большую кружку чая — с ромашкой, мёдом и долькой лимона, точно так, как он любил. Потом она села напротив, поставила перед собой такую же кружку, и её пальцы привычным жестом легли на живот, совершая медленные, успокаивающие круги. И она тоже поняла. Внезапно и тихо. Что ей спокойно рядом с ним. Не то спокойствие, что от скуки, а то, что рождается из уверенности и доверия. Что все её страхи и сомнения куда-то ушли, растворились в тёплом свете кухонной лампы. И что она счастлива. Именно с ним. С этим упрямым, глупым, ранимым и бесконечно родным мужчиной. Вадим не притронулся к еде. Он просто сидел и смотрел на неё влюблёнными глазами, поглощая каждую деталь: как она морщит нос, вдыхая аромат чая, как её ресницы отбрасывают тени на щёки, как уголки губ подрагивают в лёгкой улыбке, чувствуя шевеление малыша. — Ты чего? — наконец спросила она, встречая его взгляд. Её голос был тихим, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину. — Не нравится? Или уже остыло? — Нет, — он покачал головой, и его голос прозвучал хрипло от переполнявших его чувств. — Всё идеально. Просто... я смотрю. — И что ты там увидел? — она слегка склонила голову набок, с любопытством рассматривая его. — Всё, — ответил он просто. — Абсолютно всё. И себя рядом с этим «всем». Она поняла. Не нужны были объяснения. Она протянула руку через стол, и он взял её в свои — большие, тёплые, с шершавыми мозолями от клюшки и тонкими шрамами прошлого. — Кушай, — прошептала она. — Тебе нужны силы. Нас троих кормить. Он рассмеялся — тихо, счастливо — и наконец взял кусок пиццы. Но прежде чем откусить, он поднял на неё взгляд: — Я люблю тебя, Надюша. Знаешь? — Знаю, — она улыбнулась, и в её улыбке было принятие и покой. — Я тоже. Теперь ешь, мой хороший . Они сидели за кухонным столом, освещённым мягким светом лампы. По стеклу окна медленно сползали снежные хлопья, заворачивая ночной город в пушистое белое одеяло. Вадим, наконец, начал есть — он откусывал кусок за куском ещё тёплой пиццы, запивая её ароматным чаем. Каждое его движение было неторопливым, будто он боялся нарушить хрупкую гармонию, царившую между ними. Надежда, откинувшись на спинку стула, с удовольствием чистила мандарины. Её пальцы ловко снимали яркую кожуру, выпуская в воздух цитрусовый, праздничный аромат. Она разделяла дольки, медленно отправляя их в рот, и время от времени её взгляд останавливался на Вадиме, таком домашнем и умиротворённом. Вадим украдкой наблюдал за ней. С каждым движением её рук, с каждой её улыбкой, обращённой к своему животику, он чувствовал, как сердце наполняется теплом. Он улыбался всё шире и влюблённее, не в силах скрыть своих чувств. В эти мгновения не нужны были слова — их взгляды, их тихие улыбки говорили сами за себя. Когда Вадим доел третий кусок пиццы, Надежда уже управилась с пятью мандаринами. А учитывая их размер, можно было смело считать, что съедено было все десять. Она с удовольствием облизнула пальцы, покрытые сладким соком, и рассмеялась, заметив его взгляд. — Что? Беременной можно, — оправдалась она, игриво подмигнув ему. — Я ничего не сказал, — поднял руки в знак невинности Вадим, но ухмылка выдавала его. — Просто восхищаюсь твоим аппетитом. Малыш, словно чувствуя общее веселье, активно закрутился в животе. Надежда инстинктивно положила руку на живот, пытаясь успокоить своего «пузожителя». И тогда, неожиданно даже для себя, она спросила: — Ты не хочешь послушать пузожителя? — её голос прозвучал смущённо, но искренне, а глаза светились нежностью. Вадим замер на мгновение, его рука застыла в воздухе. — А можно? — он осторожно привстал, в его глазах читалась смесь надежды и лёгкой тревоги. — Интересно, ты называешь малыша «пузожитель»... Может, так и назовём его или её, когда родится? — он рассмеялся, но в его смехе слышалась глубокая нежность. Надежда сделала вид, что возмущена, и строго нахмурила брови, хотя на губах играла улыбка. — Если я спрашиваю, то, наверное, я не против, — сказала она, опуская взгляд на свою руку на животе. В её тоне была лёгкая укоризна, но больше — теплота и доверие. Не говоря ни слова, Вадим полностью встал. Он сделал пару шагов к ней и опустился на колени на тёплый кухонный пол. Его движение было плавным и полным благоговения. Он медленно, почти с трепетом, положил свою большую ладонь рядом с её рукой на её округлившемся животе. Его прикосновение было нежным, будто он боялся потревожить маленькое чудо, скрытое внутри. Он прильнул к её животу, закрыв глаза, и замер в ожидании. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием и тиканьем часов. И тогда малыш ответил — сильным, уверенным толчком прямо под ладонью Вадима. Он вздрогнул и отстранился, его глаза были широко раскрыты от изумления и восторга. — Он... он меня чувствует? — прошептал он, глядя на Надежду. — Кажется, да, — она улыбнулась, и её глаза наполнились слезами счастья. — Он говорит тебе «привет». Вадим снова прильнул к животу, на этот раз уже смеясь — тихо, счастливо, беззаботно. — Привет, пузожитель, — прошептал он. — Это папа. Я тоже очень жду нашей встречи. Они остались так — она сидела на стуле, гладя его волосы, а он стоял на коленях, прижавшись к её животу, — и в этот момент всё было совершенно правильно. Они пробыли в этом уютном, застывшем моменте недолго. Надежда первая обратила внимание на большие настенные часы, висевшие над дверью в гостиную. Стрелки показывали далеко за полночь. Она нежно потрепала Вадима по голове, запустив пальцы в его ещё слегка влажные от волнения волосы. Это лёгкое движение вывело его из состояния глубокого, почти медитативного покоя. Он медленно поднял на неё глаза — они были сонными, затуманенными умиротворением. Ритмичные, убаюкивающие толчки малыша почти усыпили его. — Что? — прошептал он, его голос был низким и хриплым от почти что дрёмы. — Время позднее, — мягко сказала она, — и у меня чуть-чуть затекла спина, да и ты, я смотрю, совсем отключился. — Она протянула руку и нежно погладила его по щеке, чувствуя под пальцами его бороду и тепло его кожи. Вадим встал, его движения были немного скованными после долгого сидения на коленях. Он выпрямился во весь свой рост, и его лицо сразу же выразило беспокойство. — Что со спиной? — его брови сдвинулись. — Давай я завтра тебя отвезу к врачу, а? Точно. С утра позвоню, запишемся. Мне не нравится, как ты всё про спину говоришь... — он говорил быстро, но без привычной энергии, слова немного смазывались от усталости и остатков дрёмы. Это была не та стремительная, почти паническая забота, что была по телефону, а скорее тревожная, сонная настойчивость. — Вадим! — её голос прозвучал чётко и строго, как когда-то в кабинетах федерации. Она сказала это не чтобы обидеть, а чтобы привести его в чувства, остановить водопад беспокойства. Он вздрогнул и замолчал, уставившись на неё широко открытыми глазами. Надежда собралась подняться со стула. Из-за беременности и долгого сидения её движения были медленными, осторожными. Но не успела она даже толком перенести вес, как Вадим мгновенно среагировал. Он шагнул вперёд, одну руку положил ей на спину, создавая опору, а другой — бережно взял её руку, чтобы помочь подняться. — Ты думаешь, я сама не справлюсь? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, но заметная обида. Её гордой, независимой натуре было трудно принять эту постоянную опеку, даже исходящую от любящего сердца. Она посмотрела на него, и в её глазах читался немой вопрос: «Ты что, не видишь, что я сильная?» Вадим замер, его рука всё ещё лежала на её спине. Он увидел эту тень обиды в её глазах и смягчился. — Нет, Надюша, — он покачал головой, и его голос стал глубже и искреннее. — Я знаю, что ты справишься со всем на свете. Просто... — он сделал паузу, подбирая слова. — Прости. Позволь мне просто быть рядом, когда могу. Пожалуйста. Его взгляд умолял о понимании. Он не хотел её обесценивать. Он просто... хотел заботиться. Быть нужным. — Пошли спать? — тихо предложила Надя, её голос был густым от наступающей дремоты. Она положила ладонь на его плечо, чувствуя под пальцами упругую мышцу и тепло сквозь ткань рубашки. Её улыбка была томной, уставшей, но невероятно нежной. — Хочешь, отнесу тебя? — он игриво приподнял брови, в его глазах вспыхнули озорные искорки. Он сделал вид, что готовится её подхватить, как на руках, словно она не весит ничего. — Дурачок, — она рассмеялась тихим, хрипловатым смешком и нежно поцеловала его в щеку, оставив на коже мимолётное ощущение тепла и влаги. Затем она элегантно, но твёрдо убрала его руку со своей спины — её движение было мягким, но не допускающим возражений. — Я сейчас дам тебе полотенце, а сама пойду в кровать и буду тебя ждать, — она кокетливо подмигнула ему, развернулась и плавно, немного вразвалку из-за тяжести живота, направилась в сторону спальни, оставив за собой лёгкий шлейф аромата миндального крема и мандаринов. «Орлова всё та же», — с восхищением и лёгкой усмешкой пронеслось у Вадима в голове. Такая же гордая, независимая, не позволяющая себя носить на руках, но дарящая ту самую, единственную нежность, ради которой он был готов на всё. Казанцев, оставшись один на кухне, на автомате принялся убираться.Он собрал тарелки, кружки, аккуратно сложил остатки пиццы в контейнер и убрал в холодильник. Затем подошёл к раковине. Мытьё посуды всегда его успокаивало — монотонные движения, тёплая вода, пена. Это был своего рода медитативный ритуал, позволявший упорядочить мысли. Он тщательно вымыл каждую тарелку, ополоснул чашки и расставил всё на сушилке. Пока он вытирал руки, за его спиной раздались тихие шаги. Он не услышал, как она вернулась. Но почувствовал — её руки мягко обвили его талию сзади, а щека прижалась к его спине в районе шеи. Он замер, ощущая тепло её тела сквозь тонкую ткань рубашки. — Моя хорошая, ты чего? — он повернул голову к ней, стараясь разглядеть её лицо. Его голос прозвучал глубже, ласковее. — Просто захотелось обнять, — её голос был приглушённым, немного сонным. Она вздохнула, и её дыхание было тёплым на его спине. — Ты мой сегодня такой... особенный. Героический и... домашний одновременно. Она промолчала секунду, а потом добавила шёпотом: — И спасибо. За всё. За огурцы, за победу, за то, что приехал. Он положил свою влажную от воды руку поверх её рук, сжимавших его. — Это я должен говорить спасибо, — прошептал он. — Что пустила меня. Они постояли так несколько мгновений в тишине кухни, освещённой только светом вытяжки. Затем она легонько толкнула его в сторону ванной. — Иди, умойся. Я уже засыпаю стоя. И... не забудь почистить зубы, — добавила она с материнской строгостью, но в глазах у неё играла улыбка. — Слушаюсь, — он покорно кивнул и, поймав её за руку, на прощание поднёс её ладонь к своим губам. — Я скоро. Она кивнула и, наконец, отпустив его, поплелась в спальню, чтобы дожидаться его уже под одеялом. Вадим улыбнулся — широко, по-мальчишески глупо и счастливо, — проводив её взглядом до спальни. Эта улыбка не сходила с его лица, пока он направлялся в ванную. Но едва переступив порог и захлопнув за собой дверь, его осенило. Он замер посреди кафельного пространства, оглядев себя в зеркале: строгая нежно-розовая рубашка, джинсы... В этом явно не поспишь. Спать в одних трусах? Хоть она и видела его и в костюме, и без него, сейчас они начинали всё заново. Каждое движение, каждый взгляд имел значение. Он не хотел нарушать хрупкие границы только что выстроенного доверия. Он вышел из ванной и, слегка робко, подошёл к приоткрытой двери спальни. — Надя? — позвал он, и в его голосе звучала лёгкая неуверенность, смешанная с надеждой. Надежда стояла у кровати и стягивала изящное шёлковое покрывало, аккуратно складывая его в ногах. Она выпрямилась и повернулась к нему, наклонив голову набок — знакомый жест, который означал: «Я слушаю». Её волосы были распущены и лежали мягкими волнами. — Что? — спросила она, и в её глазах читалось лёгкое любопытство. — Мне не в чем спать, — констатировал он, разводя руками и стараясь придать своему лицу максимально невинное, почти котённое выражение. Он смотрел на неё умоляюще, как ребёнок, который просит ещё одну конфету. Она молча подошла к большому шкафу из светлого дерева и открыла одну из створок. Несколько секунд она копалась на верхней полке, отодвигая свитера и стопки белья. Вадим в это время не сводил с неё глаз, любуясь тем, как мягкий свет ночника освещает её профиль, как она прикусывает губу в концентрации. Наконец она нашла то, что искала, и повернулась к нему, держа в руках сложенную синюю футболку из мягкого хлопка. — Держи, — просто сказала она, протягивая её. Глаза Вадима окружились от изумления. Он взял футболку, и пальцы его сразу узнали ткань — это была его старая футболка, та самая, с логотипом его первого хоккейного клуба, которую он считал давно утерянной. Он поднял на неё вопросительный взгляд. Не дожидаясь вопроса, Надежда, избегая прямого взгляда, пояснила, глядя куда-то в сторону окна: — Она была на даче у подруги. На моей полке. — Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась лёгкая защита, будто она не хотела углубляться в подробности. — Я собиралась вернуть, но... как-то не сложилось. Она быстро повернулась и вернулась к кровати, будто взбивание подушки было самым важным делом на свете. Вадим не произнёс ни слова. Он не спросил, почему она хранила эту футболку все эти месяцы — не спросил, как она оказалась среди её вещей на даче у подруги. Он знал что её и подругу Надю связывала особая связь — они были неразлей вода, две сильные, яркие женщины. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни звука, боясь, что голос дрогнет и выдаст всю бурю эмоций, бушующих внутри. Повернувшись, он вышел из спальни и зашел в ванную, притворив за собой душную дверь. Воздух здесь был влажным и прохладным. Он медленно, почти ритуально, снял розовую рубашку, бережно повесил её на крючок, чтобы не помять ткань. Потом снял джинсы, аккуратно сложив их на стульчик. Кожа ощутила лёгкую прохладу кафеля, заставив его вздрогнуть. Он зашёл в душ, и струи тёплой воды обрушились на него, смывая пот дня и напряжение. Закрыв глаза, он вдруг ясно вспомнил... Надежда всегда безумно любила природу. Её глаза загорались особенным светом, когда она рассказывала о своём детстве, проведённом на даче у бабушки — о запахе хвои, о землянике на опушке, о ночах у костра. Но своей дачи у неё не было. И поэтому каждое лето она с радостью уезжала к своей лучшей подруге, тоже Наде, подальше от городской суеты, сплетен и... от мужа. Однажды она уехала на такие выходные. Её муж, Жорик, тогда ещё не бывший, отправился в рыболовную экспедицию с коллегами. А у Вадима как раз выпало несколько свободных дней. Не долго думая, он купил огромный букет алых роз — её любимых — и поехал к ней, на дачу. Она говорила, что будет совсем одна, ведь у подруги срочные отчёты. Каково же было его удивление, когда он, принаряженный, с цветами, постучал в калитку, и её открыли... две женщины. Его Надя — загорелая, в простой футболке и шортах, с веснушками на носу. И другая — «в меру сексуальная незнакомка», с хитрой улыбкой и оценивающим взглядом. Это была та самая подруга. Тот день стал легендой. С фразой Нади: «Ну, ты же не только разговоры разговаривать умеешь?» — они устроили ему настоящий «трудовой десант». Его заставили и беседку подколотить (она скрипела с прошлого лета), и грядку вскопать (подруга мечтала о помидорах), и даже повесить гамак между двумя соснами. Он копал, пилил, забивал гвозди под восхищённые и немного насмешливые взгляды двух красавиц, которые подносили ему то холодный лимонад, то кусок арбуза. К вечеру он валился с ног, но был безумно счастлив. Они все трое сидели на веранде, пили вино, смеялись, и он ловил на себе её взгляд — тёплый, полный благодарности и чего-то большего. Вадим хмыкнул под струями воды — тихо, счастливо. Вот оно. Теперь он понял. В тот день он был именно в этой синей футболке. Он снял её, работая под солнцем, и, видимо, забыл её там или она забрала её «на память». И они сохранили её. Он вышел из душа, вытерся большим пушистым полотенцем, которое пахло точно так же, как и всё здесь — ею. Быстро натянул свою старую, безумно родную футболку. Ткань была мягкой, как память. Он выключил свет в ванной и направился в спальню. Сердце его билось ровно и спокойно. Он был готов к этому новому — старому — этапу. Готов снова засыпать и просыпаться рядом с ней. Даже если это начиналось с футболки и воспоминаний о вскопанной грядке.