Глава 41

Надежда, оправившись от неожиданного поцелуя, взяла ситуацию в свои руки. Её голос прозвучал мягко, но уверенно, возвращая их в русло бытовой реальности: — Снимай ботинки и пальто, пошли на кухню. — Она сделала шаг вперёд и провела ладонью по плечу его пальто, смахнув невидимую соринку. — Давай, я повешу. Её движение было естественным, почти супружеским. Но Вадим перехватил её руку на полпути. Его пальцы, тёплые и немного шершавые, нежно обвили её запястье. Он поднёс её руку к своим губам и прикоснулся к костяшкам долгим, почти благоговейным поцелуем. Его глаза, поднятые на неё, были наполнены такой теплотой и меланхоличной грустью, что у неё снова перехватило дыхание. В них читалась вся тяжесть прошлых ошибок и тихая надежда на искупление. — Надь, я сам всё сделаю, — прошептал он, отпуская её руку. Он наклонился, чтобы развязать шнурки ботинок, и его движения были немного скованными — сказывалась усталость после игры и долгой дороги. — Как твоя спина? — спросил он, уже снимая пальто. — Нормально, — ответила она, но чуть помедлила, решая, стоит ли делиться. — Чуть-чуть ноет иногда. Этих слов было достаточно. Вадим встрепенулся, как будто его ударили током. Его взгляд стал острым, собранным: — Давай к врачу? Я найду прямо сейчас, — он уже потянулся за телефоном в кармане, его лицо выражало готовность немедленно броситься на поиски лучшего специалиста, даже если для этого придётся разбудить пол-Москвы. — Успокойся, а? — Надежда посмотрела на него с нежностью и лёгкой улыбкой. Внутри же у неё пронеслось: «Дурачок, тебе про такое нельзя говорить, а то ты и на Марс полетишь, лишь бы помочь», — Врач сказал, что это в порядке нормы. Малыш растёт, нагрузка растёт. В этот момент малыш, словно подтверждая её слова, сильно пнулся. Надежда невольно ахнула и схватилась за поясницу, где боль отдалась особенно явно. Вадим мгновенно подскочил к ней, все его мысли о врачах моментально улетучились, уступив место сиюминутной тревоге. — Пошли, ты сядешь, — сказал он, и в его голосе не было места для возражений. Он аккуратно, почти с религиозным трепетом, обнял её за талию, готовый поддержать, и повёл туда, куда она скажет. — На кресло, — указала она с лёгкой тревогой, но в то же время с глубоким умилением от его действий. Пока он с невероятной осторожностью усаживал её в глубокое кресло в гостиной, подкладывая подушку под спину, в голове у Надежды пронеслись противоречивые мысли:   «Что с ним такое? Он же всего полгода назад готов был меня растоптать, унизить, вычеркнуть из жизни. А сейчас? Смотрит, как на хрустальную вазу. Боится лишний раз дотронуться, чтобы не сломать. Казанцев изучен на 0,1%. В нём ещё столько загадок... и страхов... и надежды». Она смотрела на него, на его сосредоточенное лицо, на руки, которые так умели быть жёсткими и властными, а сейчас дрожали от беспокойства за неё. И её сердце сжималось от чего-то тёплого и щемящего одновременно. — Что-то принести? — его голос прозвучал почти шёпотом, наполненным такой трепетной заботой, что казалось, он боится разбудить кого-то. Он стоял перед ней на коленях, его глаза не отрывались от её лица, словно он пытался прочитать в нём малейший признак дискомфорта или нужды. «Вадим, эта женщина тогда показала тебе, что такое настоящая любовь, а ты, дурак, потерял её, — проносилось в его голове, — хотя вы оба были виноваты. Два стратега, лев и львица, жаждущие власти. Вы играли в игры, где не может быть победителей. А сейчас... Сейчас она не гонит тебя. У неё под сердцем то, что навсегда свяжет вас. Не дай ей снова уйти. Не смей...» Он смотрел на неё, и ему до боли хотелось прижаться к ней, обнять её, почувствовать тепло её тела и лёгкие толчки малыша, скрыть лицо в её шее и никогда больше не отпускать. Но он боялся. Боялся спугнуть этот хрупкий момент. — Там на столе тарелка с пиццей, я голодная, — сказала она немного смущённо, указывая взглядом в сторону кухни. Он не произнёс ни слова в ответ. Просто кивнул, поднялся и стремительно, почти бесшумно, направился на кухню. Его движения были чёткими и быстрыми: он включил чайник — «ей нужен тёплый напиток», взял тарелку с остывшей, но всё ещё аппетитной пиццей — «надо будет разогреть в следующий раз, если захочет», и вернулся к ней. Он протянул ей тарелку, и его пальцы слегка дрогнули, когда их руки случайно соприкоснулись. — Спасибо, — тихо сказала она, принимая тарелку. Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он стоял рядом, как верный пёс, ожидающий дальнейших указаний, и внутри него бушевала неуверенность, которую он уже давно позабыл, как чувствовать. Вадим Казанцев, всегда такой уверенный, расчётливый, владеющий любой ситуацией, сейчас был совершенно беспомощен. Он боялся сказать лишнее слово, сделать лишнее движение — вдруг она передумает, вдруг этот хрупкий мост, который они только начали строить между собой, рухнет от одного неверного взгляда? Он боялся, что его голос выдаст всё то смятение, которое творилось у него внутри — смесь вины, надежды и безумного, животного страха снова её потерять. Он наблюдал, как она отламывает кусочек пиццы и подносит ко рту, и в этот момент его мир сузился до этого простого действия. Никакие матчи, никакие сделки, никакие интриги не имели значения. Важно было только то, чтобы ей было хорошо. Чтобы она была сыта. Чтобы она разрешила ему остаться здесь, в этом уютном круге света, который она создавала вокруг себя. Он медленно опустился на пол, на мягкий ковёр, и поджал ноги под себя, как мальчишка. Его движения были лишены привычной уверенности — в них была какая-то трогательная незащищённость. Затем он склонился вперёд и уткнулся лбом в её колени, пряча лицо в мягкой ткани оливковой пижамы. Он словно искал укрытия, пристанища, точки опоры в её тепле. Надежда замерла от неожиданности. Она смотрела на его затылок, на непослушные пряди волос, выбившиеся из укладки, и не понимала, что происходит. Но он не видел её растерянного взгляда — он был погружён в себя, в своё покаяние и облегчение от того, что он здесь, рядом. Она аккуратно поставила тарелку с пиццей на журнальный столик рядом с креслом, чтобы не уронить. Затем её пальцы — сначала неуверенно, потом нежнее — коснулись его волос. Они были мягкими, чуть влажными у висков от волнения. Она стала гладить его по голове, медленно, успокаивающе, как гладят расстроенного ребенка или уставшего зверя. И он... замурлыкал. Тихий, глубокий, почти кошачий звук вырвался из его груди, выражая искреннее удовольствие и благодарность. Он прижался к её коленям чуть сильнее, как будто впитывая её ласку. Через мгновение он приподнял голову и упёрся подбородком в её колени, чтобы смотреть на неё снизу вверх. Его глаза, обычно такие острые и пронзительные, сейчас были мягкими, по-детски широко раскрытыми и беззащитными. В них светилась улыбка — смущённая, но искренняя. — Мур-мур, — прошептал он, и его губы дрогнули в улыбке. Она рассмеялась — тихим, грудным смехом, который отозвался лёгким толчком малыша.  — С чего это ты так размяк, Казанцев? — спросила она, не прекращая гладить его волосы. — На льду — гроза, а тут — мурлыкающий котёнок. — Ты меня приручила, — ответил он, и в его голосе не было шутки. — Или я просто устал быть грозой. Он помолчал, наслаждаясь её прикосновениями. — От тебя пахнут... мятой и чем-то сладким, — сказал он вдруг, сменив тему, чтобы скрыть глубину своих чувств. — Это мой новый шампунь, — улыбнулась она. — А у тебя пальто пахнет морозом и... хоккейной коробкой. — Романтично, — фыркнул он, но глаза его сияли. — Я весь такой — романтик в запахе пота и льда. — Зато свой, — она постучала его легонько по носу. — И мой, как выясняется, мурлыкающий. Они замолчали. Тишина была тёплой и уютной. Он снова положил голову ей на колени, а она продолжала гладить его по волосам, и в этой простой близости было больше исцеления, чем в тысяче слов. Внезапно, прямо под ладонью Вадима, лежавшей на её животе, малыш сильно пнулся — резко, будто протестуя против того, что всё внимание досталось не ему. Надежда непроизвольно ахнула и слегка согнулась, схватившись за бок. — Надюша, ты чего? — Вадим мгновенно встрепенулся, подняв голову. Его глаза, секунду назад расслабленные, теперь были полны сиюминутной тревоги и заботы. Он приподнялся, готовый к действию. — Всё в порядке? Давай я позвоню врачу? Сейчас же! Но она лишь слабо улыбнулась, всё ещё чувствуя лёгкую боль, и нежно стукнула его по кончику носа пальцем. — Не надо, — выдохнула она, видя его панику. — Это он просто... ревнует. Или требует свою долю внимания. Врач говорил, что так бывает. Вадим слегка насупился, не до конца убеждённый, но немного успокоился. Он всё ещё смотрел на её живот с лёгким подозрением, как будто ожидая, что оттуда вот-вот появится ещё один капризный хоккеист. Помолчав, Надежда внимательно посмотрела на него. Тёмные круги под глазами, чуть запавшие щёки... Он явно выложился на все сто. — Вадим, а ты что-нибудь ел после матча? — спросила она мягко, её голос приобрёл тёплую, почти материнскую нотку. — Ты ведь голодный, как волк. Она собралась подняться с кресла, но её движение заблокировал он сам, всё ещё сидевший у её ног, словно верный страж. — Надь, я не ел, но я не хочу, — отмахнулся он, стараясь казаться невозмутимым, но его желудок предательски урчал, выдавая его с головой. — Не хочет он, угу, — она фыркнула, с лёгкой укоризной качая головой. — Я-то тебя знаю. Готов сутками не есть, если дело горит. — Она аккуратно отодвинула его плечо. — Ну-ка, подвинься, хоккейный герой. Пошли, кормить тебя буду, кот хитрюга. Вадим не стал сопротивляться. Он послушно поднялся с пола, его движения были немного скованными от усталости и долгого сидения в неудобной позе. Он взял с журнального столика её пустую тарелку — аккуратно, двумя руками, как что-то хрупкое. По пути на кухню он заглянул в коридор, где оставил пакеты с гостинцами. Он наклонился, слегка кряхтя — «спина, чёрт возьми, уже не двадцать» — и подхватил их. Пакеты зашуршали, издавая соблазнительный аромат мандаринов и солёных огурцов. — Прихватил кое-что, — сказал он, появляясь на кухне с лёгкой, почти застенчивой ухмылкой, протягивая ей пакеты. — Для тебя. Вернее, для вас. Она взяла пакеты, заглянула внутрь и рассмеялась — звонко, искренне, и этот звук наполнил кухню теплом. — Солёные огурцы и мандарины? Серьёзно? — она подняла на него глаза, полные веселья и умиления. — Ты точно готов к жизни с беременной женщиной? — Готов на всё, — ответил он тихо, глядя на неё, и в этих словах был не просто намёк, а целое обещание. Надежда закатила глаза, но в уголках её губ играла непослушная улыбка. Она уперлась руками в бока, и её оливковая пижама мягко обтянула округлившийся животик. — Ну что, будешь пиццу или что-то другое приготовить? — спросила она, и в её голосе появилась новая энергия — живая, почти девичья, словно забота о нём зарядила её силами. Она уже мысленно перебирала содержимое холодильника, готовая броситься на кулинарный подвиг. Он подошёл к ней ближе, так что между ними осталось всего пару десятков сантиметров. Его взгляд скользнул за её спину, на столешницу, где стояла остывшая пицца. — Думаю, пиццу, — сказал он, и его голос приобрёл низкий, чуть хриплый оттенок. — Но её нужно погреть. — Он сделал маленькую паузу, глядя ей прямо в глаза, и добавил с лёгкой, открытой ухмылкой: — Кстати, чайник вскипел. Не хочешь напоить каким-нибудь вкусным чаем? Он открыто флиртовал, и сам не мог поверить своей дерзости. Но что-то в этой тёплой, уютной кухне, в её смешной пижаме с тапочками и в собственном уставшем счастье делало его смелее. — Вадим Юрич, — она произнесла его имя и отчество с преувеличенной строгостью, но её глаза смеялись, выдавая игру. Она сузила их, сделав хитрющий взгляд. — Я за него, — мгновенно отозвался он, играя в эту знакомую им обоим игру с прошлой жизни. Он сделал ещё один маленький шаг вперёд, сокращая дистанцию. Она не отступила. Вместо этого она сама наклонилась к нему — совсем немного, ведь живот мешал — и нежно поцеловала его в щеку. Её губы были мягкими и тёплыми, а запах её шампуня с мятой на мгновение окутал его. Она быстро отстранилась, сделав вид, что ничего особенного не произошло.  — Садись и жди, я погрею, — сказала она, пытаясь вернуть себе деловой тон, но лёгкий румянец на её щеках выдавал её. Казанцев тихо засмеялся счастливо и немного смущённо.  — Чувствую себя гномом, которого накормит и напоит добрая фея, — пошутил он. — А... продолжение поцелуя будет? — рискнул он спросить, поднимая бровь. Орлова строго посмотрела на него — нахмурила брови, сложила губы бантиком. Но в её глазах искрилось веселье.  — Сядь на стул? — произнесла она с фальшивой серьёзностью. Он тут же, с преувеличенной покорностью, рухнул на ближайший кухонный стул, подняв руки в шутливом жесте сдачи.  — Сижу. Молчу. Жду указаний. На кухне повисла тёплая, спокойная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением чайника и мерным гулом холодильника. Воздух был наполнен ароматом остывшей пиццы, мандаринов и чего-то неуловимого — взаимного прощения и тихой радости. Они смотрели друг на друга — она у плиты, он за столом — и в этом взгляде было больше слов, чем во всех их прошлых ссорах и примирениях. Это был новый шаг. Хрупкий, но настоящий.