Часть 1

Он изначально был очень против того, что бы брать Аню с собой в Припять. Но получилось, как получилось. Перед вылетом, инструктируя своих бойцов, специально попросил Сашу с Егором приглядывать за ней, охранять и беречь. Егор, слегка усмехнувшись, коротко кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на понимание, хотя он и не произнес ни слова. Теперь вертолет, нес их сквозь серую пелену неба к мертвому городу его прошлого –  месту, где он прожил значительную часть своей жизни. Саша и Егор дремали в своих креслах, их руки крепко сжимали оружие, а дыхание было ровным и глубоким, как у людей, привыкших к ожиданию опасности. Аня сидела рядом с Пашей на жесткой, холодной скамейке, напротив молчаливого Костенко, привалившись спиной к металлической стене. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, в пустоту, и казалось, что она погружена в свои собственные, неведомые мысли. Сергей же, глядя на ее тонкий силуэт, до сих пор не мог простить себе это решение. Каждая минута полета усиливала его сожаление, превращая его в жгучую боль. Это было слишком опасно. Слишком безрассудно. Для всех – для нее в первую очередь – было бы неизмеримо лучше, если бы она осталась в Москве, в безопасности, вдали от этого города-призрака, от Киняева и его банды. — Скоро будем над Зоной, — предупредил Сергей. — А почему ты уверен, что он там? Что он нас не обманул? — спросил Вершинин, наклонившись ближе к Костенко. — Ну, ты же сам сказал, что там есть что-то. Какая-то сила. Что ты уверен, что центр этой силы именно там. Так вот он там. — Я то уверен, а ты почему? — Вершинин не отступал, его взгляд требовал неоспоримых доказательств. Аня, до этого погруженная в свои мысли, вздрогнула. Ее глаза, полные тревоги, широко распахнулись, и она заинтересованно подалась вперед, чтобы не упустить ни слова из их напряженного разговора. — Мы отследили сигнал с голографического проектора. Влезли в его компьютер, — пояснил генерал, и в его голосе прозвучала нотка холодной, профессиональной уверенности. — А как мы найдем наших ребят? — в голосе Ани звучала надежда, когда она посмотрела прямо на Сергея. Этот невинный, но пронзительный вопрос заставил его сердце болезненно сжаться. Костенко, обычно невозмутимый, смешался. Он резко откинулся назад, словно пытаясь отстраниться от ее взгляда, и отвел глаза, не в силах вынести ее наивную веру. — Аня, — жестко усмехнувшись, сказал Паша, и в его словах прозвучала неприкрытая горечь, — боюсь, он не для того туда летит. Лицо Сергея дернулось от внутренней боли, когда он увидел мгновенно вспыхнувший страх и недоверие в аниных глазах. Как объяснить ей, что шансы на то, что с ее друзьями все в порядке, были ничтожны, почти равны нулю? — Прости, — четко, почти механически произнес он, стараясь придать голосу твердость, которой не было в его душе, — я понимаю, слышать это неприятно, но я сомневаюсь, что ваши друзья живы. И он действительно так думал. Эта мысль, холодная и беспощадная, резала его изнутри. Ребята были всего лишь приманкой, пешками в чужой игре, чтобы заманить их в Припять. И теперь, скорее всего, Киняев их убил. — Что? — в глазах Ани появились шок и непонимание, словно она только что услышала приговор. — Я лечу туда за ним, — расставил все по своим местам Костенко, его голос был стальным, лишенным всяких эмоций. — Раздавить эту тварь — дело моей жизни. Теперь он, очевидно, выглядел в глазах Ани полнейшим чудовищем, воплощением безжалостности. Но он привык смотреть правде в глаза, какой бы горькой она ни была. И четко ставил перед собой задачи, выполняя их без лишних сантиментов. В противном случае, он давно сошел бы с ума на своей работе, полной такой жести, которая Ане, к счастью, даже не снилась в самых страшных снах. — Не бойся, — Вершинин наклонился вплотную к аниному уху, его голос был мягким, почти ласковым, — я, почему-то, уверен, что Киняев их не тронул. "Утешитель, блин", — подумал Костенко со злостью, которая обожгла его изнутри. Он резко отвел глаза, посмотрел в иллюминатор, не в силах смотреть, как губы Вершинина почти касаются Ани, как ее волосы щекочут ему щеку. Ревность, темным, рычащим зверем поднимавшаяся в душе, мешала собраться с мыслями о дальнейших действиях. Сергей поймал на себе ее долгий взгляд. Пристальный, исподлобья, осуждающий. И не смог посмотреть ей в глаза. Понимал, что своими словами причинил ей невыносимую боль, и от этого было вдвойне хреново, обмануть ее ожидания, разрушить ее надежду. Аня, сама того не желая, отвлекала его от работы, от главной цели, от всего, что должно было сейчас занимать его разум. Это дело преследовало его уже почти двадцать лет, оставило уродливые шрамы на теле от взорвавшейся гранаты и незаживающую, кровоточащую рану в душе. Дело о пропавших в 1995 году детях. Несмотря на всю свою беспристрастность к работе, потому что по-другому было просто нельзя, учитывая какую жесть ему иногда приходилось видеть, всегда, когда дело касалось детей, Костенко был беспощаден к преступникам. Он вцеплялся в горло своих подозреваемых, как терьер, не выпуская ни на минуту, и распутывал дело с методичной, ледяной жесткостью. Так было всегда. И только это дело до сих пор не было им доведено до конца. Хотя и были у него ниточки, которые вели к Киняеву и "Глобал Кинтек", доказать он ничего не смог, застряв в трясине бюрократии и отсутствия улик. И  Киняев до сих пор гулял на свободе, насмехаясь над правосудием. Когда у него на столе появился список из пяти имен ребят, каленым железом выжженных в его душе, он полетел в Америку, в надежде найти хоть какие то зацепки. Дело сдвинулось с мертвой точки. И теперь оставалось только завершить начатое тогда, восемнадцать лет назад. Задержать Киняева не получилось, он выскользнул из рук генерала в самый последний момент, но при этом совершил роковую ошибку, ударив его по самому больному, когда напомнил Костенко про события 1995 года, пригрозив ему, что он снова будет вылавливать трупы детей. Он разбудил в нем зверя, древнего, первобытного, который не остановится ни перед чем, он уничтожит его, чего бы это ему ни стоило. — Мы над городом, — слова пилота, прозвучавшие словно резкий удар колокола, заставили его отбросить переживания на второй план, собраться, приготовиться. Задача им предстояла очень непростая. Он похлопал Егора по колену, заставляя того резко проснуться. Началась работа. Теперь надо было максимально собраться и быть предельно внимательными. Киняев ждал их, поэтому не исключено, что в городе могли обнаружиться его люди. И явно не для того, чтобы предложить им хлеб-соль. Помимо основной задачи – уничтожить Киняева, он должен был еще сберечь Аню и Вершинина. В своих бойцах он не сомневался, они дружили много лет, не раз попадали с ними в очень серьезные ситуации. Профессионалы своего дела, он был уверен в них на сто процентов. А вот Аня с Пашей были дополнительной помехой. Егору и Саше не надо было ничего объяснять, давать какие-то указания. Они действовали четко и уверенно, словно единый, хорошо отлаженный механизм. Выгрузились из вертолета и ждали его в отдалении, пока он договаривался с пилотами, отдавая последние распоряжения. Сергея неприятно резануло, когда Паша, легко, почти непринужденно, схватив Аню за талию, помог ей выбраться из вертолета. Привычно, с усилием, генерал одернул себя за эту внезапно вспыхнувшую ревность. Сейчас его чувства были помехой, опасной слабостью в работе, которая требовала холодной головы и полной концентрации. Но он ничего не мог с собой поделать. Он ревновал ее даже к своим бойцам. К каждому их взгляду, к каждому жесту, когда кто-то из них оказывал Ане какое-то внимание, даже самое незначительное. И это было дико, ведь он сам же и попросил их об этом, вложив в их руки ее безопасность. Это было похоже на паранойю, на безумие, на что-то, что ему, Сергею Костенко, было совершенно не свойственно. Сергей никогда прежде никого не любил. Возможно, именно поэтому у него до сих пор не было семьи, не было детей, не было той тихой пристани, куда можно было бы возвращаться после очередного рабочего ада. Для него превыше всего всегда была работа, она поглощала его целиком. Он буквально жил в своем кабинете, когда дел было много, забывая о еде, сне, обо всем на свете. Женщины в его жизни, конечно, были, но ни к одной из них он не испытывал ничего больше симпатии, легкой привязанности, мимолетного интереса. Дамы чувствовали эту эмоциональную отстраненность, и отношения неизменно заканчивались, растворяясь в его безразличии, как сахар в стакане чая. С Аней все было по-другому. Он увидел ее впервые в Америке, куда прилетел за ребятами, которые по какой-то странной, необъяснимой причине назвались именами из дела, преследующего его всю его жизнь. Его взгляд, привыкший выхватывать главное из хаоса, мгновенно выделил ее. Не красота, не яркая внешность – что-то иное приковало его внимание. Возможно, это была легкая растерянность в больших зеленых глазах, которые, казалось, видели слишком много для ее лет. Он не мог оторвать от нее взгляд. В ее движениях, в том, как она поправляла выбившуюся прядь волос, в ее голосе, было что-то, что заставляло его, Сергея Костенко, человека из стали и льда, почувствовать непривычное тепло. Это была не любовь, нет. Любовь, как он думал, была ему неведома, чужда. Но это было нечто иное - мощное, необъяснимое влечение. Магнит, притягивающий его из глубины его же собственного, давно застывшего мира. Он чувствовал, как что-то внутри него, что долгие годы было заперто, вдруг дрогнуло, пытаясь вырваться наружу. Он понимал, что Аня была не для него. Но оторвать от нее взгляд уже не мог.