Сивка-Бурка

В некотором царстве, в тридесятом государстве, жил да был крестьянин, и было у него три сына. Старшие двое отлынивать от работы в поле любили, а младший, Рафаил, отцу помогал, ибо была угроза леща схватить от братьев или черенком лопаты по загривку от батеньки получить. И вот, когда состарился крестьянин, то на смертном одре позвал он к себе всех троих сыновей. Те пришли через секунду, так как жили они в однокомнатной избе. — Как похороните меня, то три ночи подряд приходите на мою могилу по очереди, — попросил старик хриплым голосом, потому как выпил. — И поминайте меня. На поле работать приезжайте, да младшего брата не обижайте. — Не умирай, отец, — всхлипнул было Рафаил. А отец благословил своих детей, и умер. Схоронили его братья, помянули, да и домой воротились. И как только ночь на землю опустилась, так старший, которого мы наречём Зигмундом, ибо у автора белочка, пришёл к младшему и говорит: — Рафаил, ты пойди к отцу на могилу, помяни его за меня. Я тебе за то калач куплю. Рафаил, будучи падким на еду, что по нему было видно, согласился и пошёл на могилу отцовскую и хлеб туда принести. Час сидит, второй, и как только полночь наступила, так разверзлась земля и поднялся родитель из могилы. Младшенький нехило прихуел и прижался спиной своей к бревну, стоя за спиной покойника. — Сын мой старший, Зигмунд, ты ли здесь? — обратился он. — Я, отец, — сквозь страх ответил Рафаил. — Как хозяйство наше? Как пшеница? И как на Руси живётся? — Хозяйство стоит, пшеница колосится, а на Руси всё спокойно. Кивнул отец, хлеб откушал, да и в могилу ушёл. На следующую ночь всё повторилось, ибо средний сын, назовём его Ермолаем, брата младшего пирогами соблазнил. На третью ночь пришла очередь Рафаила идти. Вновь восстал отец его из могилы, вновь процедура с допросом повторилась, и вот, повернулся к нему лицом родитель и улыбнулся. — Ты один ко мне три ночи ходил, один меня поминал, и один мою могилу стерёг. За это я тебе тайну открою. Выйди в полдень в чисто поле, свистни три раза и крикни во весь дух «Сивка-бурка, вещая каурка! Встань передо мной, как лист перед травой!» и примчится к тебе скакун златогривый. Вот тебе моя благодарность. Теперь же ступай с богом. Закрыл глаза покойник, и исчез. А Рафаил воротился домой и завалился спать, предварительно надыбав себе калачей с пирогами, ибо стресс заесть как-то надо было. Дни прошли, недели, и вот даёт приказ царь-батюшка о том, что дочь его — царевна Софья, теперь на выдани. И все молодцы призваны свататься к ней. Будет царевна в тереме белокаменном сидеть, а женихи должны на своём коне допрыгнуть до окошка, у которого она их ждать будет. И тот, кто допрыгнет до неё и снимет перстень с её руки, и станет её мужем. Зигмунд и Ермолай, не смутившись столь пизд… кхм, странным условием оседлали коней, да и поскакали в Москву белокаменную, а младшего дома оставили, лежать на печи да есть калачи. Оскорбился Рафаил, ибо нехуй его гнобить за вес, потому как тема больная. Решив не плакать и собрав сопли в кулак, направился он в чисто поле. Там он встал посреди местности и как свистнет три раза, да как заорёт: — Сивка-бурка, вещая каурка! Встань передо мной, как лист перед травой! И вдруг видит: конь бежит — земля дрожит, из ушей пламя, из ноздрей дым столбом валит. Прибежал — и стал конь перед Рафаэллушкой как вкопанный. Прифигел наш молодец от такого зрелища, и думает, пожарным ли звонить, али самому коня потушить. А пока он думал, конь ногой топнул, головой мотнул, да и говорит: — Ну, чё уставился? — Твою мать, говорящий конь! — испугался Рафаил незначительно. — Ну почему всегда такая реакция? — приуныл наш конь, вздохнув печально. — Ну говорю я, что такого-то? — Да ты выглядишь так, будто из преисподней сбежал! — А может так и было, почём тебе знать? Короче, говори, чё хотел и зачем звал меня. — Да я это… в общем, братья у меня двинули к царевне свататься, а меня не взяли, ибо я… кхм, ну… не взяли короче, — смутился наш молодец. — Да ладно уж, договаривай. — Толстым в общем обозвали, мол «куда тебе-то к царевне свататься? Сиди и жуй свои пироги». А я для них старался! Я один готовить умею! — Мудаки же они у тебя. — Да знаю, — вздохнул Рафаил. — Может, тебе помочь чем-то? Денег дать? — Откуда у коня деньги? — А я волшебный. Меня кстати Аластором звать. — Рафаил. — Вот что, Рафаил, полезай ко мне на спину, и повезу я тебя к царевне. — Погодь, там надо до окна башни допрыгнуть. — Пф, как два пальца об асфальт. А зачем прыгать? — Кто допрыгнет — тот и женится. — Чё за условия? Кто придумал? — Я хз, чесс слово. — Давай лучше напьёмся? — Мало того, что меня жирным обозвали, так у меня ещё и конь-алкоголик, — вздохнул вновь наш герой. — Я и лягнуть могу, — нахмурился Аластор. — Ладно-ладно, я сажусь! Сел Рафаиллушка на коня, и поскакал в Москву белокаменную. Приехали — а там народу видимо-невидимо! И всё толпятся у башни высоченной, да допрыгнуть пытаются. Посмотрели Аластор с Рафаилом на это всё, и конь ему и говорит: — Я уверен, что она это всё придумала, чтобы замуж не идти. — С чего ты взял? — Нормальная женщина бы до такой херни не додумалась. И вдруг слышат они с другими женихами, как кричат из башни: — Оставьте меня! матушка, я не создана для замужества! Я создана для себя и вкусной еды! — Нда, немного ей для счастья надо, — фыркнул Аластор. — Тебе смешно, а я её понимаю, — приуныл Рафаиллушка, с печалью смотря в башню. И вот, в окне показалась девица. Да такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать. круглолица, румяна, бела, в кокошнике праздничном. Едва узрел её Рафаил, как ахнул, да и полюбил с первого взгляда. — Аластор, смотри! — Куда? — Смотри, какая красавица! — Царевна-то? Да обычная. Девушка как девушка. Ну полненькая, чё теперь. — Давай к ней! — Ты чего? Куда? Дай хоть пива глотнуть? — Пошёл! — Я и не думал, что тебе пышки нравятся. — Да давай уже! — Дурак, он и есть дурак, — вздохнул конь, и помчался к башне. Разогнался Аластор, да как стукнет по земле копытами, да как взметнётся ввысь, к самому окошку. Малость не рассчитал он, а потому проломил жопою своею стену белокаменную, да и вместе с Рафаилом в покои царевны завалился. И пока наш волшебный адский конь в себя приходил, Рафаиллушка в глаза царевны таращился, потому как рухнул прямо на неё всей тушей да и обездвижил. — З… здрасьте, — вымолвил он, пока щёки его красным наливались. — Здрасьте, — также вымолвила рассеянно девица. Тут в светлицу входит царь. И видя, что какой-то хмырь на его дочери лежит, запустил он в Рафаила скипетром, в лоб попав. Тот схватился за него, ибо синяк там начал появляться. — Бать, ты чё творишь?! — забыковала царевна. — Какого хрена этот увалень тебя лапает? Просил сделать всего две вещи: сидеть трезвой и не мацать мужиков, а она и этого не может! — Никто меня не лапал! Он до окна допрыгнул, и… — Пардон, но нам пора, — встрял Аластор, посадив на себя Рафаила и выскочив из окна. — Стоять! — крикнул было царь. — Куда! — добавила царевна, чей перстень успел благополучно спиздить наш ушлый конь. И умчались они в поле. Там Рафаил слез с Аластора, держась за лоб. Конь же всунул ему перстень, и говорит: — Завтра царь к тебе свататься придёт. Ты ток невесту раньше времени не лапай, и синяк чем-то прикрой, а то братья придут и пизды дадут за то, что подрался. И разошлись они. Сивка-Аластор умчался в свой Задрищенск, а Рафаил приплёлся в их с братьями однокомнатную избу, где лоб свой тряпкой обернул и на печь залез, где влюблённо поедал пельмени. К вечеру воротились братья озлобленные, ибо до окна царевны не допрыгнули. Бухтят они, бухтят, борщ от Рафаила дегустируют, как тут Зигмунт ему и говорит: — А ты чё тут стоишь, шторой обмотался? — Я? Я… я это… — Опять к корове сзади подошёл? Придурок, я тебе сколько раз говорил, нельзя так делать, она боится и лягается! — Дебила кусок, — красноречиво добавил Ерморай. — Ещё и штору испоганил, огузок блять. — Да чё вы оба на меня-то? — Ща как плюну!!! — Спасите! — и умчался Рафаил в свой угол на печи. На следующий день приезжает к ним сам царь с царевной. Вошли они в избу, и царь говорит: — Где тот обсос, который мне вчера полбашни проломил своей тушей? — В душе не информирован, царь-батюшка, — отвечал Зигмунд. — Не желаете ли присесть? — обратился к Софье Ермолай. — Свали в туман, — поморщилась та. — Я своего суженого ищу, который у меня перстень спиздил и скипетром в ебальник отхватил. — Я не пиздил! — возразил Рафаиллушка, рухнув с печи на пол прямо перед царевной. — Это кто? — спросил царь. — Это брат наш, дурак он, не слушайте его, — сказал Зигмунд, оттаскивая Рафаила. — А чё шторой обмотался? — Это не штора! — Это же ты! — воскликнула царевна радостно, сдёрнув тряпку с Рафаила. И хоть на лбу его синяк красовался, радости это не омрачило, потому как если шо, то и чёлкой можно скрыть. И сыграли они свадьбу пышную, и длилась она три дня и три ночи. И Сивка-Аластор там ужрался, ибо вправду конь-алкоголик, и Рафаила там за вес не гнобили, хотя ел он как ни в себя, и царевна Софья там людей без курицы оставила, и из других фэндомов гости заявились, потому как бухич нахаляву — дело святое.