Глава 42. Точка невозврата.

Алекс. Алекса наконец пустили к Кэти. Он не помнил, как оказался здесь. Дни смешались в один мутный поток, где не было ни сна, ни еды, ни воды — только ожидание и усталость, впитавшаяся в каждую клетку. Тело дрожало от усталости, мысли путались. Всё внутри него выгорело до пепла. Единственное, что оставалось — безысходность. В комнате было тускло. Кэти лежала посреди пустой комнаты, окружённая холодом и тишиной. Она казалась маленькой, беззащитной, затерянной среди белых простыней и равнодушных аппаратов. Алекс тяжело опустился на стул. Его руки тряслись, когда он взял её ладонь. Холодная. Слабая. Он сжал её так крепко, будто мог удержать, но пальцы Кэти не ответили на прикосновение. Внутри него было пусто. Он хотел что-то сказать, но горло стянуло судорогой. Только мысли, рваные, беспомощные, бились в голове. «Ты слышишь меня, Кэти? Ты чувствуешь? Я тут, я рядом…» Он смотрел на её закрытые глаза, на бледные губы, на ресницы, которые не дрогнули ни разу. «Пожалуйста… пожалуйста… открой глаза, просто посмотри на меня, ты — всё, что у меня осталось. Я больше не хочу жить, если тебя нет рядом…» Он сжимал её руку, будто мог удержать её на этом свете одной силой желания, одной своей отчаянной любовью. «Просто… просто вернись…» Он наклонился, прижался лбом к её руке. «Я не заслуживаю твоего спасения. Я слишком много раз был причиной твоей боли. Но если ты уйдёшь, я исчезну вместе с тобой. Пожалуйста, Кэти, не забирай у меня этот смысл. Я прошу… я умоляю…» Алекс горько усмехнулся, подумав о том, что никогда в жизни ничего не просил и уж тем более не умолял. Только сейчас, только её… Палата была глухой и тёмной, только слабое пиканье аппарата и редкий шелест капельницы разбивали тишину. «Я бы отдал всё, что осталось. Я бы отдал свою жизнь, отдал остатки души — если бы это помогло тебе остаться. Если бы ты открыла глаза. Я не знаю, зачем мне жить, если ты не проснёшься.» Алекс держал Кэти за руку, не отпуская, боясь, что, если разожмёт пальцы — она исчезнет навсегда. Он больше не был Алексом, не был психиатром, не был убийцей. Сейчас он был человеком, потерявшим всё… Потерявшим её. Прошли дни. Потом недели. Бесконечные, стерильные, одинаковые. Время для Алекса растянулось и потускнело, исчезло как будто его выжгли этим невыносимым больничным светом, стерли вместе с запахом лекарств и глухим, безразличным писком мониторов. Каждый день был абсолютно одинаковым, каждый час — пыткой. Он уже не помнил, когда ел или спал больше нескольких минут. Усталость стала частью его тела. Он был истощён физически и морально. У него больше не было слов, эмоций, только пустота. Врачи почти не появлялись. Их лица слились в одно… холодное, чужое, скучающее. Слова — как команды, как автоматические сообщения автоответчика. Они не видели в Алексе человека, это был просто очередной родственник пациента. В их взглядах читалась усталость, а иногда даже раздражение. – Почему он всё ещё здесь? – шептались они – Почему не сдаётся? А Алекс сжигал последние остатки энергии, чтобы бороться. Он звонил всем, кому только мог. Привлекал связи, обещал деньги, требовал, угрожал — всё, чтобы Кэти не отключали от аппаратов. Но его усилия разбивались о стену равнодушия. Риски были слишком высоки, и никто не хотел брать на себя ответственность. Даже деньги не имели значения. Мир оказался глух и равнодушен, и впервые в жизни Алекс почувствовал себя по-настоящему бессильным. Однажды заведующий отделением позвал его к себе. Говорил осторожно, будто боялся его сломать, но в голосе сквозило равнодушие, а в глазах усталость. — У неё неделя, доктор Нокс. Если изменений не будет, мы вынуждены будем… Алекс не дослушал. Он и так прекрасно знал, что делают с такими пациентами. Он затерялся в палате Кэти, превратившись в тень. Дни и ночи слились воедино. Он почти не ел, не спал, не уходил даже на минуту, словно мог силой воли удержать её здесь. Иногда говорил с ней — голосом сорванным, хриплым, чужим. Иногда шептал, иногда срывался на крик. Говорил о будущем, о глупых мечтах, о том, чего, возможно, уже никогда не будет. А иногда просто смотрел в пустоту и ждал, когда всё закончится. Он медленно разрушался. С каждым днём становился всё меньше похож на себя. Осунувшееся лицо, покрасневшие глаза, руки дрожали от усталости и бессилия. Всё прошлое будто исчезло — осталась только эта комната, только ожидание и страх потерять её окончательно. Алекс уже не раз терял Кэти. В первый раз она умерла — пусть всего на несколько минут, но и этого хватило, чтобы мир вокруг Алекса пошатнулся. Её вернули к жизни, конечно, не бесплатно. Но, тогда у них всё только начиналось, и он ещё не понимал, как много она для него значит. Второй раз — авария и несколько часов в беспамятстве, и Алекс не успел по‑настоящему испугаться. всё закончилось, как будто ничего и не было. Но теперь, в третий раз, казалось, наступил конец. Всё, что раньше удавалось вернуть, теперь ускользало сквозь пальцы, и никакие деньги, никакие усилия не могли изменить неизбежного. Оставалась только пустота и глухое ощущение безысходности. Теперь он был абсолютно опустошён. Он не знал, как жить дальше, если Кэти не проснётся. Она стала его последней надеждой, единственным смыслом. Только её дыхание, поддерживаемое аппаратами, держало его на грани. Он пытался бороться до конца, но впервые понял, что его борьба ничего не значит. Всё решено без него, и никто, даже он сам, не в силах повернуть время вспять. В этот раз, если Кэти уйдёт, он не уверен, что сможет остаться. В этот раз он был совсем один, в абсолютной пустоте. Наступил тот самый день. В больнице стояла почти мёртвая тишина. Даже шаги и голоса за дверью звучали глухо, безучастно, будто весь этот мир больше не имел к Алексy никакого отношения. Всё вокруг будто замерло, ожидая конца — и эта тишина давила сильнее любого шума. Часы на стене отсчитывали каждую секунду, и стрелки, казалось, двигались только для того, чтобы лишний раз напомнить, что время кончилось. В три часа дня Кэти должны были отключить от аппаратов. Алекс сидел у её постели, сжав её руку до побелевших костяшек. Он держался за неё так, будто его отчаяние могло пробудить жизнь в мёртвых пальцах. Но кожа под его ладонью была ледяной, и даже пульса уже почти не ощущалось. Он всматривался в её лицо. Оно было бледное, чужое и отрешённое. На ресницах не дрогнуло ни одной тени, губы были бледны, как снег. Он знал… Кэти уже не вернётся. Это было написано в каждом взгляде врачей. Это было в каждом их коротком, холодном ответе, в каждом сухом отчёте, в каждом движении, пропитанном усталостью и скукой. Всё вокруг кричало – «Обречена». Время неумолимо приближалось к трём. У Алекса внутри всё выворачивалось наизнанку от боли и ужаса. Он был сожжён изнутри, истёрт до предела, существовал только потому, что не мог отпустить её руку. Он наклонился к Кэти, коснулся губами её губ — как тогда, в подвале, когда прощался впервые, когда верил, что любовь может победить смерть. Теперь же это был поцелуй без надежды, последняя попытка вдохнуть в неё жизнь, выпросить у судьбы хоть тень чуда. Он сжал её руку крепче, уткнулся лбом в её плечо, и его голос дрожал — он говорил едва слышно, будто боялся разрушить остатки связи между их мирами. — Если ты не хочешь вернуться ко мне, я приду к тебе, Кэти… — голос сломался, сорвался на хриплый шёпот — Я больше не могу… Я люблю тебя, слышишь? Слышишь? — Он умолял, но знал, что она не услышит. Никогда больше не услышит. Алекс провёл дрожащей рукой по холодной щеке Кэти, как будто мог согреть её своим теплом, как будто мог вырвать её из небытия одним прикосновением. Губы затряслись, он попытался улыбнуться, но эта улыбка была страшной, вымученной, почти мёртвой. — Я много думал… Почему именно ты? Почему из всех девушек, я отравляю жизнь именно тебе… — Он захлебнулся вздохом, слёзы лились без остановки, падали на простыню, на её руку, на его собственные пальцы. — Когда ты впервые пришла ко мне… я не мог перестать думать о тебе. Ты удивила меня… — он судорожно всхлипнул, пытаясь выдавить из себя слова, которые разрывали грудь. — Ты говорила о психиатрии так, будто изучала её, специально для встречи со мной… – Алекс попытался улыбнуться, но губы не слушались и на лице была скорее гримаса боли, чем улыбка – Ты была настоящей, живой, верила в справедливость. Я не смог использовать тебя, не смог оттолкнуть… Мне хотелось быть ближе, видеть твою улыбку… твои большие серые глаза, в которых отражался целый мир… Он замолчал, не выдержав, сжал её ладонь так сильно, что ногти впились в кожу. — Я хотел отпустить тебя… хотел… но не смог. После аварии я сделал всё, чтобы ты выжила… тогда мне это удалось. Я добился этого… Но потом опять всё разрушил… Я пообещал исчезнуть из твоей жизни… и всё равно сделал всё, чтобы ты вернулась. Тогда ты не знала, кому верить, ты была одна и как слепой котёнок тянулась ко мне… И я сдался, Кэти. Я влюбился. По-настоящему. Я всю жизнь отвергал любовь, презирал слабость… Но ты стала моей жизнью, моим сердцем, моим проклятием. Голос его стал совсем тихим, почти срывался на рыдания. — Когда я это понял… я уже потерял тебя. Его голос был едва слышен, он задыхался от слёз, от боли, от невозможности что-то изменить. — Я не знаю, что будет дальше… Но знаю, что этот мир без тебя — тюрьма. Я не хочу воздуха, не хочу солнца, не хочу ни секунды без тебя… Я знаю, что ты не очнёшься… Прости меня. Прости, что не спас, что не смог удержать, что не научился тебя любить так, как ты того заслуживала… Просто побудь со мной ещё немного, побудь тенью, побудь сном, побудь хоть чем-то, что я ещё могу любить… Пока я могу дышать тобой… Алекс уронил голову на её грудь, слушая, как бездушно и ровно тикает монитор. За стеной слышались чьи-то равнодушные шаги, чьи-то голоса, но здесь, в этой комнате, всё кончилось. Мир стал серым, холодным, пустым. Больше не осталось ничего — ни надежды, ни будущего, только бесконечная боль, любовь, которую невозможно унести, и прощание, которое никогда не закончится. В этот момент даже самый сильный мужчина сломался. Слёзы выжигали на щеках солёные дорожки, словно пытались стереть память о счастье. Шепот Алекса растворялся в тишине, его сердце разбивалось раз за разом, пока он молча молил… пусть этот момент не заканчивается, пусть он умрёт здесь, рядом с ней, чтобы не жить ни дня в мире, где её больше нет.