Часть 4.1

Слова охранника – «Сам напросился, мальчишка!» – прозвучали как сигнал к началу кровавого фарса. Десять масок в черном, вооруженные дубинками, шокерами, дробовиками, ринулись на меня единым стальным потоком. Их движения, еще минуту назад казавшиеся угрожающе быстрыми, теперь были жалко медленными, как в замедленной съемке. Для меня, наполненного до краев нечеловеческой силой ста триллионов очков, они были не опаснее мух. Я не уворачивался. Не защищался в классическом понимании. Я просто… действовал. Быстро. Эффективно. Без лишней жестокости, но и без жалости. Моя ладонь врезалась в челюсть первого – хруст кости, тело безжизненно рухнуло. Локоть в солнечное сплетение второго – он сложился пополам, захлебываясь воздухом. Нога подсекла третьего – он полетел в стену. Каждое движение было молниеносным, невероятно точным, сокрушительным. Дробовики не успевали выстрелить – я выбивал их из рук, ломал приклады, а их владельцев отправлял в нокаут легким толчком. Шокеры шипели впустую, целясь в пустое место. Дубинки ломались о мою непробиваемую кожу. За считанные секунды коридор опустел. Десять тел в черном лежали без движения. Только командир, тот самый с дробовиком, стоял, прислонившись к стене, его глаза за маской были круглыми от ужаса. Я подошел, посмотрел в прорезь маски. – Спи, – сказал я тихо, и мой палец легко коснулся его лба. Он рухнул как подкошенный. Тишина. Гулкая, звенящая. Запах крови, пороха и страха висел в воздухе. Я обернулся к клеткам, где за решетками замерли в ужасе другие дети. Их глаза, полные слез и немого вопроса, смотрели на меня. На маленького демона, только что разметавшего их тюремщиков. – Эй, – мой голос прозвучал громче, чем я планировал, эхом отдаваясь в каменных стенах. – Вставайте. Все кончено. – Я подошел к ближайшей клетке, к той, где сидел мальчик в очках. Мои пальцы обхватили толстые железные прутья. Металл затрещал, подался, будто пластилин, и я просто… оторвал дверь, отшвырнув ее в сторону с грохотом. – Пора валить отсюда. Быстро и тихо. – Я отступил, давая им дорогу. Дети вылезали из клеток, дрожа, озираясь, не веря своему спасению. Мальчик в очках первым подбежал ко мне. – С-спасибо… – прошептал он. Я кивнул, уже оборачиваясь, чтобы проверить выход. И тут услышал его. Тот голос. Низкий, спокойный, пронизанный ледяной усмешкой. Голос из джипа. Голос человека в пиджаке. – Как мило… – он раздался из темного проема наверху лестницы. – А ты действительно силен, Рю Курода. Очень силен. – Он медленно спускался вниз, его дорогой пиджак был безупречен, на лице – маска безмятежности. – Но знаешь, мальчик? Сила… она такая слепая штука. Она не поможет против интеллекта. Против… правильного рычага. Я мгновенно развернулся к нему, тело напряглось, как пружина. Ярлык «враг» загорелся в моем сознании красным светом. Мои кулаки сжались. – Ты… – я зарычал, и в голосе зазвучал металл. – Тебе пиздец. Глубокий, мучительный пиздец. Человек в пиджаке усмехнулся, остановившись в нескольких метрах. Он не выглядел испуганным. Напротив, в его глазах светилось странное, почти научное любопытство. Как у исследователя, наблюдающего за опасным, но предсказуемым зверем. – Хм-хм… Возможно, – он покачал головой. – Возможно. Только есть одно маленькое «но»… – Он медленно, театрально, достал из внутреннего кармана пиджака не пистолет, а… смартфон. Большой, тонкий. Он нажал кнопку, экран засветился. – Один верный ход… и даже самый сильный зверь ломается. Он повернул экран ко мне. И мир рухнул. На экране была фотография. Высокого разрешения. Четкая, ужасающе детализированная. Аой. Моя мама. Моя солнышко, моя опора, мой единственный свет в этом мире. Но не живая. Не улыбающаяся. Ее лицо… Ее прекрасное лицо с алыми глазами и белыми волосами было бледным, восковым. Глаза закрыты. А ниже… Ниже шеи не было. Только окровавленный обрубок в чьих то окровавленных руках. – М… Ма-ма…? – хрип вырвался из моего горла. Я прикрыл рот рукой, но это не могло остановить волну леденящего ужаса, тошноты, абсолютного, вселенского отчаяния, что накатило на меня, смывая все – и силу триллионов, и ярость, и саму волю к жизни. Я не верил. Не мог поверить. Но картина была слишком реальной. Слишком… правдоподобной. Ноги подкосились. Я рухнул на колени на холодный, окровавленный бетон. Мои руки вцепились в собственные волосы, вырывая их клочьями. В голове гудело: «Нет! Нет! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! НЕТ!» – ААААААААА!!! – мой крик разорвал тишину подземелья. Нечеловеческий, полный такой боли, что она казалась физической, разрывающей грудину. Это был крик зверя, потерявшего все. Крик души, выжженной дотла. – Да, давай же… Кричи, Рю Курода! – голос человека в пиджаке звучал сладострастно, он наслаждался моментом, как гурман редким вином. – Выпусти всю свою никчемную ярость! Это все, что тебе осталось! Его слова долетели до меня сквозь пелену боли. И они… они не добавили отчаяния. Они подожгли фитиль. Фитиль, ведущий к термоядерной бомбе, дремавшей в моей душе. Отчаяние вспыхнуло белым калением ярости. Чистой, нерассуждающей, уничтожающей. – Убью… – я прошипел, поднимаясь с колен. Голос был не мой. Низкий, хриплый, как скрежет камней. – Я ТЕБЯ УБЬЮ, УРОД! РАЗОРВУ! СТЕРЮ В ПЫЛЬ! Из моего тела хлынула волна алой ауры. Она не светилась – она истекала, как кровь, густая, липкая, пахнущая железом и смертью. Она окутала меня, клубясь, сжимаясь, становясь почти физической броней из чистого гнева. В глазах помутилось. Система замигала предупреждением прямо в сознании: «Предупреждение! Владелец системы в состоянии "Берсерк"! Контроль утрачен! Показатели критически завышены! Опасность саморазрушения!» Я мысленно, с яростью, швырнул это предупреждение прочь. Мне не нужны были предупреждения. Мне не нужен был контроль. Мне нужна была кровь. Его кровь. Из моих глаз, из уголков, полились слезы. Но не соленой воды. Густой, алой крови. Они текли по щекам, оставляя горящие дорожки. Мои глаза… Они были все те же алые, но свет в них погас. Зрачки расширились, стали угольно-черными, поглощающими весь свет, без единого блика. Пустые. Мертвые. Глаза убийцы. – Кхи-хи-хи!! ДА, ЕЩЕ! ДАВАЙ БОЛЬШЕ! – человек в пиджаке закатился в истерическом хохоте, его экстаз достиг апогея. Он жаждал этого зрелища разрушения. А я менялся. Не по своей воле. Тело, трехлетнее, маленькое, вдруг загудело костями. Мышцы вздулись под кожей, рванув футболку и шорты. Кости удлинялись, суставы хрустели. Я рос. Стремительно, мучительно. Кожа натягивалась, лопалась в местах наибольшего напряжения, но мгновенно затягивалась под воздействием чудовищной выносливости. За секунды я вымахал до роста и телосложения крепкого пятнадцатилетнего юноши. Одежда висела клочьями на мощном торсе. Берсерк требовал оболочки, способной вместить его ярость. «Желание владельца выполнено! Адаптация тела завершена!» – мелькнуло где-то на задворках сознания, но я уже не слышал. Я видел только его. Только этого ублюдка в пиджаке. – Оо! – он ахнул, его смех оборвался, сменившись искренним изумлением и… восторгом коллекционера. – Так вот какова твоя истинная причу…! Он не договорил. Моя рука, теперь большая, сильная, с жилами, как канаты, метнулась вперед. Не для удара. Она впилась ему в лицо, пальцы сжали челюсть, заглушив любые звуки. Я поднял его в воздух, как котенка. Его ноги болтались впустую. В его глазах, таких любопытных секунду назад, теперь читался только чистый, животный ужас. Ужас перед неконтролируемой стихией, которую он сам разбудил. Из моих черных, бездонных глаз текли кровавые слезы, падая на его дорогой пиджак. Мой голос, когда я заговорил, был чужим. Глубоким, вибрирующим, полным абсолютного, леденящего обещания. – Я заставлю тебя заплатить, урод. За каждую слезу. За каждую каплю ее крови. Ты пожалеешь, что на свет родился. Ты будешь молить о смерти, чертов кусок дерьма. Я размахнулся и вогнал его спиной в ближайшую бетонную стену. Удар был чудовищной силы. Бетон треснул, осыпался. Он впился в него, как гвоздь. Я не останавливался. Я вытащил его и снова ударил. О косяк двери. О железную балку. О груду ящиков. Каждый удар сопровождался костоломным хрустом, хлюпающим звуком рвущихся тканей, его хриплыми воплями. Я был машиной возмездия. Его тело стало мешком с костями и болью в моих руках. Его лицо превратилось в кровавое месиво, пиджак – в окровавленные лохмотья. Весь его интеллект, все его хитрости испарились перед первобытной яростью берсерка. Наконец, я бросил его на пол. Он упал с глухим стуком, пытаясь отползти, слабо, беспомощно, как раздавленный таракан. Его глаза, единственное, что еще могло выражать эмоции, были полны невыразимого ужаса. Не любопытства. Не восторга. Только страха перед неминуемым концом. – П-п-пощади!! – он захлебывался кровью, его голос был хриплым шепотом. – Н-не смей! НЕ ПОДХОДИ! П-пожалуйста… – Он судорожно попытался поднять руку, возможно, активируя какую-то причуду, спрятанную в часах или кольце. Но его пальцы дрожали слишком сильно. Я стоял над ним. Берсерк требовал финала. Точки. Я поднял ногу, намереваясь раздавить его голову, как спелый плод, стереть в кровавую кашу на этом грязном полу. Ярость ревела во мне, требуя завершения. Моя нога замерла в воздухе… И мир снова застыл. Цвета поблекли до серости. Звуки исчезли. Движение остановилось. Человек в пиджаке замер в своем жалком полусидящем положении, капля крови застыла у него на губе. Моя ярость… она тоже замерла, закованная в лед внезапной остановки времени. В ушах прозвучал механический голос, знакомый и чуждый одновременно: «Владелец системы вызывает вас. Идет перемещение в Башню Абсолюта.» Пространство вокруг меня исказилось, сжалось, а затем резко распахнулось. Я стоял не на окровавленном бетоне подземелья, а… в бескрайнем зале. Огромном, величественном, уходящем ввысь сводами, которые терялись где-то в дымке. Повсюду, куда хватало глаз, стояли стеллажи. Бесконечные ряды стеллажей из светлого, теплого дерева. И на них – книги. Миллионы. Миллиарды книг. Тома всех размеров, цветов и возрастов. Воздух был напоен запахом старой бумаги, кожи и чего-то… вечного. Все здесь было белым: стеллажи, полы, своды. Слишком белым, стерильным, почти ослепительным после мрака подземелья. – Тц… – раздался знакомый голос сзади. – Не ожидал, что все так обернется. Драматично вышло. Я, вернее, моя берсеркерская оболочка, резко обернулась. Он сидел в глубоком кресле из того же светлого дерева, что и стеллажи. Высокий дедок с седой бородой и в своей вечной древнегреческой тунике. В руках у него была большая фарфоровая чашка с дымящимся кофе. Он смотрел на меня не то с осуждением, не то с… одобрением? – Первым пассивным навыком получить Берсерка… – он покачал головой, но в уголках глаз заплясали смешинки. – Неплохой старт, малец! Ха-ха-ха! – Его смех гулко разнесся по бескрайней библиотеке. Ярость, сжатая остановкой времени, рванулась наружу. Берсерк во мне взревел. Я бросился на него, огромный кулак, способный разбить скалу, понесся к его лицу. Убить. Стереть. Отомстить хотя бы ему за все! Старик даже не встал. Он просто поднял указательный палец. Небрежно. Как будто отмахиваясь от назойливой мухи. И моя ярость, моя нечеловеческая сила, весь берсеркерский порыв… уперлись в невидимую, абсолютную стену. Я замер, как вкопанный, мой кулак дрожал в сантиметре от его носа, но не мог двинуться дальше. Берсерк выл внутри, но был бессилен. – Остынь, малец, – сказал Дед спокойно, отхлебывая кофе. – Я не за дракой явился. Спокойно. Он опустил палец. Невидимая стена исчезла. Я отшатнулся, потеряв опору. Берсеркерская форма начала спадать, как сдувающийся шарик. Кости с хрустом вернулись к нормальному размеру, мышцы уменьшились. Через мгновение я стоял перед ним снова трехлетним, голым, покрытым засохшей грязью и кровью (не своей), ссадинами от трансформации. Алая аура погасла. Черные, пустые глаза вернулись к своим обычным алым, но… в них не было прежнего огня. Не было ярости. Была только пустота. Тень. Глубокая, всепоглощающая тоска. Ярость ушла, оставив после себя выжженную пустыню души. Блики в глазах не вернулись. Желания жить – тоже. Дед взглянул на меня, на мою облезлую, грязную фигурку, и вздохнул, ставя чашку на маленький столик рядом. – Кхм, – он прочистил горло. – Вот что, думаю, ты не особо рад таким новостям, но все же… обязан знать. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Твоя мать жива, Рю. Я замер. Не веря. Не смея поверить. – Жива? – мой голос был хриплым шепотом. – Угу, – Дед кивнул. – Тот ублюдок тебя нае… эм, попросту говоря, жестоко обманул. Фото – подделка. Хорошая, надо признать. Но подделка. Аой Курода жива, здорова и прямо сейчас, я уверен, паникует, потому что ее сын пропал во время утренней пробежки. Волна… невероятного облегчения захлестнула меня. Не радости. Пока еще не радости. Слишком свежа была боль. Слишком глубоко сидел образ с того фото. Но ледяная глыба внутри треснула. Языки тепла пробивались сквозь пепел отчаяния. Я не сдержался. Слезы – настоящие, соленые, горячие – хлынули из глаз. Я не рыдал. Я просто стоял и плакал, тихо, всем своим маленьким телом содрогаясь от снятого напряжения, от возвращенного света. – Ой, фу, – Дед поморщился, снова поднимая чашку. – Начались сопли и крокодильи слезы. Сколько раз это видел… Слабости. – Он отхлебнул кофе, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на… понимание? Или просто терпение. Я утер лицо рукавом (рукавов не было, я был голый), пытаясь взять себя в руки. – Так… а зачем ты меня вызвал? – спросил я, голос все еще дрожал. – Чтобы сказать это? – Ну, во-первых, – Дед поставил чашку, – поздравляю с первым навыком, щегол. Берсерк! Серьезная штука. Гордись! Пусть и активировался в… экстремальных условиях. – Он хмыкнул. – А во-вторых… – его лицо стало серьезным. – Я спешу сообщить, что заберу обратно все сто триллионов очков. Знаешь ли, делать тебя вселенским богом в три года я пока не планировал. Нарушает баланс. Скучно становится. Я кивнул. Мне было все равно. Сила, триллионы… все это казалось таким мелким, таким неважным по сравнению с тем, что мама жива. – А, – просто сказал я. – Ну ладно. Ок. Это все? – Хах, – Дед усмехнулся. – Нет, конечно. Еще я временно деактивирую саму систему. До твоего четвертого дня рождения. Как и договаривались изначально. Слишком рано ты в нее влез. Мысль остаться без системы, без этой опоры, заставила меня нахмуриться, но ненадолго. – Погоди! – я вспомнил. – А как мне попасть домой-то? Я же… – я махнул рукой в сторону, где в воображении все еще висело застывшее подземелье. – Там дети! Я не освободил их! И тот мудак… он еще жив! Я не добил его! Дед махнул рукой, как будто отмахиваясь от надоедливой мошки. – Успокойся, щегол. Я все улажу. Перепишу этот… эпизод. Аккуратно. Не будет никакой подпольной бойцовской организации «Кровавый Циркуль». Не будет похищений детей. Не будет того психа в пиджаке. Его… эм, сотрем из реальности. Аккуратно. Дети очнутся у себя дома, подумают, что им приснился кошмар. Все будут живы-здоровы. – Он посмотрел на меня. – На будущее это не сильно повлияет. Разве что на твое личное. Ты будешь помнить. Но это твоя ноша. Я глубоко выдохнул. Огромный камень свалился с души. Слава всем резиновым уткам на небесах… и этому старому пердуну с кофе. – Ну и слава тебе, дед… – пробормотал я с искренним, пусть и усталым, облегчением. – И также, – Дед поднял палец, – раз уж я столько всего у тебя забираю – систему, очки, память о героическом побеге… – он усмехнулся, – то должен предложить компенсацию. Так уж и быть. Проси. Один навык. Любой. В пределах разумного, понятное дело. Не проси стать богом – откажу. Любой навык… Мысль закрутилась, несмотря на усталость и опустошение. Берсерк был силен, но… палка о двух концах. Нужно что-то универсальное. Что-то, что поможет выжить, защитить маму до того, как система вернется. – Любой навык, говоришь? – переспросил я, пристально глядя на него. Он кивнул, ожидающе попивая кофе. – Тогда я хочу… – я сделал паузу, формулируя мысль предельно четко, – …навык [???] Дед замер с чашкой у губ. Его брови поползли вверх. Затем он рассмеялся – громко, искренне, его смех снова раскатился по белой библиотеке. – Ха! Выбираешь с умом, щегол! Не силу кулака, а силу ..???.. Уважаю! Ладно. Договорились. «[???]» твой. Активируется, когда вернется система. Ну а теперь… пора возвращаться. Мама волнуется. Он щелкнул пальцами. Действующее лицо: Повествователь Рю Курода проснулся. Не в подземной клетке. Не в белой Башне. Он лежал в своей уютной кроватке, в своей комнате, в доме на тихой улице Мусутафы. Утро. Знакомый свет пробивался сквозь шторы. Знакомые запахи дома. Он сел, потянулся. Тело было… обычным. Трехлетним. Никаких следов берсерка, никакой чудовищной силы. Никакой системы в голове. Только легкая, странная усталость в душе и… кристально ясное воспоминание о кошмаре, который теперь никогда не случится. Сегодня снова было его трехлетие. И на этот раз не было похищения. Не было черного джипа. Не было ста триллионов очков и кровавой бойни. Был обычный, солнечный день. Он спустился на кухню. Запах… Запах был божественным. Свежеиспеченный торт. И бекон. Аой стояла у плиты, ее белые волосы были собраны, на лице – легкая усталость, но и оживление. Она обернулась, и ее лицо озарилось самой теплой, самой искренней улыбкой. – Ой! Рю! Доброе утро, солнышко! – она бросилась к нему, присела и засыпала поцелуями. – С днем рождения тебя! Самый главный мой герой! Рю замер на секунду, впитывая этот момент. Ее тепло. Ее запах. Ее голос. Живой. Целой. Невыразимое облегчение, смешанное с остатками пережитого ужаса, волной накатило на него. – Спасибо, мам, – его голос дрогнул. И слезы – теплые, чистые, не кровавые – снова навернулись на глаза. Слезы благодарности. Слезы возвращения домой. Аой отстранилась, ее улыбка сменилась легкой тревогой. – Что с тобой? – она мягко коснулась его щеки, смахивая слезинку. – Ты плачешь…? Я что-то не так сделала? Не туда торт? Или… – ее голос дрогнул от беспокойства. Рю посмотрел на нее. В ее алых глазах читалась только любовь и забота. Ни тени того ужаса с фото. Он бросился к ней, обхватив ее шею своими маленькими ручками со всей силы, вжавшись лицом в ее плечо. – Нет… – его голос был глухим от слез. – Ничего… Ты… ты лучшая мама на свете. Самая лучшая. Аой обняла его крепко, удивленно, но и растроганно. Она погладила его по белым волосам. – Ох, Рю… Спасибо тебе, сынок. – Она поцеловала его в макушку. – Ну что, – ее голос снова зазвучал бодро, – пора за тортом, не думаешь? Шоколадный! Твой любимый! Рю кивнул, вытирая лицо. Они сели за стол. Аой взяла нож, чтобы разрезать еще теплый, пахнущий какао торт. Рю смотрел на нее, на знакомые движения, на ее улыбку, и потихоньку лед внутри таял. Он был дома. Она была жива. Все было хорошо. Почти. **ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!** Звонок в дверь прервал идиллию. – Кто это? – спросил Рю, настороженно глядя в сторону прихожей. – Сейчас посмотрим, – улыбнулась Аой, вставая. – Наверное, почтальон с открыткой от бабушки. Идем? Они вдвоем подошли к двери. Аой открыла ее. На пороге… не было ни почтальона, ни открытки. На небольшом участке перед дверью, аккуратненько припаркованный, стоял мотоцикл. Но не просто мотоцикл. Это был Kawasaki Ninja H2R. Матово-черный, как ночь, с агрессивными линиями, огромным нагнетателем и хромированными элементами, сверкающими в утреннем солнце. Зверь на колесах. Абсолютно новый, пахнущий свежей краской и мощью. На сиденье лежал конверт из плотной, дорогой бумаги. Ну и конечно же шлем, такого же оттенка как сам мотоцикл. Аой замерла с открытым ртом, ее глаза стали размером с блюдца. Она просто смотрела на эту футуристическую машину, явно не понимая, что происходит. Рю же, забыв на секунду обо всем – о берсерке, о Башне, о пережитом кошмаре, – с детским восторгом подбежал к мотоциклу. Его глаза горели. – Ого! – воскликнул он с неподдельным восхищением. – Бабушка такой подарок крутой сделала! Настоящий космический корабль! Аой медленно подняла конверт, дрожащими пальцами вскрыла его. Внутри была открытка. На ней – размашистый, узнаваемый почерк: "Дорогие мои!" "Извиняюсь, что не приехала лично – задержали на задании у берегов Австралии (этих гигантских креветок-мутантов ничем не возьмешь!)." "Вот вам скромный подарочек внуку. Пусть растет быстрым и бесстрашным!" "С днем рождения, Рю!" "Люблю!" "Бабушка." "P.S. Аой, не ори. Знаю, что рано. Пусть стоит в гараже до 16 лет. Или хотя бы до 10. Ладно, до 7!" Аой опустила открытку, снова глядя на матово-черного монстра, занимавшего половину их палисадника, и на своего трехлетнего сына, который с восторженным любопытством трогал шину и пытался заглянуть под седло. – Не то слово… – пробормотала она, чувствуя, как у нее начинает болеть голова. – Совсем не то слово… --- **Эпилог: Башня Абсолюта** В бесконечной Белой Библиотеке Дед, он же Хранитель Башни Абсолюта, удобно устроился в своем кресле. В руках – новая чашка кофе, еще более ароматного. На коленях – не книга, а… полупрозрачный экран, на котором был виден уютный дом Курода: Аой, хватающаяся за голову, и Рю, счастливо тыкающий пальцем в хромированный выхлоп супербайка. Дед усмехнулся, отхлебывая кофе. Его взгляд был задумчивым. – Хех, – пробормотал он. – Думаю, ему действительно лучше не знать правду. Что фото… не было отфотошопленным. Возможно оно было пророческим. Возможным будущим. Будущим, которое он, своим берсерком, своей яростью, уже предотвратил , убив того, кто мог его осуществить. Интересный парадокс, не правда ли? Он поднял чашку в тост невидимому зрителю. – С днем рождения, сопляк. Расти большим. И поосторожнее с рычагами. – Он допил кофе, и легкая улыбка тронула его губы. – Особенно с такими, которые тебе подарила бабушка.