Истоки Пустоты

Лаборатория №7 отдавала стерильным холодом, пронизывающим до костей. Флуоресцентные лампы, мерцающие под потолком, отбрасывали синеватые тени на стены, окрашенные в цвет запёкшейся крови. Воздух был густ от запаха изопропилового спирта и чего-то более острого — страха, въевшегося в стены этого места за годы бесчеловечных экспериментов. Энни прижалась спиной к ледяной металлической поверхности камеры, ощущая, как дрожь пробегает по её обнажённым плечам. Её худое тело, покрытое россыпью жёлто-зелёных синяков, казалось хрупким в лучах искусственного света. На запястьях и лодыжках краснели следы от кожаных ремней — сегодня утром она вырывалась во время забора крови, и теперь охранники затянули узлы так туго, что кожа под ними побелела от недостатка крови. "Сегодня пробуем модификацию №317" — голос Валентины, доносящийся из динамиков, звучал отстранённо, будто она объявляла меню в дорогом ресторане, а не готовила человека к очередной пытке. Энни скользнула взглядом по знакомым лицам за бронированным стеклом. Доктор Райс нервно теребил карандаш между пальцами — он всегда так делал перед особенно болезненными процедурами, и Энни научилась использовать это как предупреждение. Техник Ларсен, избегающий её взгляда — единственный, кто иногда подсовывал ей лишнюю порцию еды или незаметно ослаблял ремни, когда никто не видел. И сама Валентина, безупречная в своём белоснежном халате, с образцом сыворотки в изящных пальцах. Женщина рассматривала пробирку с тем же выражением, с каким ребёнок рассматривает новую игрушку — с нескрываемым любопытством и восторгом. "Если субъект выживет, у нас будет прототип для программы "Часовой", — Валентина повертела пробирку перед светом, и золотистая жидкость внутри заблестела, переливаясь словно живая ртуть. Энни сглотнула ком в горле. Она узнала этот оттенок — тёплый, почти янтарный, с кровавым подтоном. Это была её кровь, но изменённая, улучшенная, превращённая в нечто иное. --- Холодная сталь кресла обжигала кожу, когда медсестра пристегнула её ремнями. "Приготовьтесь, 47-й", — женщина даже не взглянула на неё, сосредоточенно протирая внутреннюю часть локтевого сгиба спиртовой салфеткой. Этот запах щекотал ноздри, смешиваясь с металлическим привкусом страха на языке. Энни закрыла глаза, когда игла вошла в вену. Первые секунды ничего не происходило — лишь лёгкое жжение от укола. Потом... Боль... Не та знакомая, привычная боль от уколов и надрезов. Это было похоже на то, как будто кто-то влил в её вены расплавленное стекло, которое теперь растекалось по сосудам, прожигая их изнутри. "П-прекратите... пожалуйста..." — её голос сорвался на полутоне, когда судорога скрутила тело, заставив мышцы напрячься до предела. Мониторы вокруг завизжали тревогу, их зелёные линии превратились в острые пики. "Давление 190 на 130!" — доктор Райс бросил карандаш, который наконец сломался в его пальцах. "Температура 40 и растёт!" — техник Ларсен побледнел, глядя на показания. "Она не выдержит этой дозы!" — медсестра отступила на шаг, как будто боялась, что Энни сейчас взорвётся. Но Валентина лишь склонила голову, её глаза блестели за стеклом: "Ждём". Энни почувствовала, как ломаются её кости. Не метафорически. Буквально. Сначала ключица — хруст, будто сухая ветка под ногой. Потом рёбра — волна мучительных щелчков, когда они расширялись, освобождая место для чего-то нового внутри её грудной клетки. Позвоночник выгибался дугой, а кости трещали, перестраиваясь под неведомым давлением. Рвущий воздух крик, и в ту же секунду лампы над головой взорвались дождём искр, осыпая её горячими осколками стекла. В зеркале напротив мелькнуло отражение, от которого кровь стыла в жилах: Глаза, залитые золотым светом, будто в них влили расплавленное золото. Кожа, покрывающаяся сетью светящихся прожилок, пульсирующих в такт сердцебиению. Волосы, вставшие дыбом, будто в сильнейшем электростатическом поле, каждую прядь пронизывал слабый золотистый луч. "Удивительно..." — прошептала Валентина, приближаясь к стеклу, её дыхание затуманило поверхность. Энни рухнула на пол, её тело билось в конвульсиях, выбивая ритм агонии по металлическому полу. Каждый удар головой о холодный металл отдавался звоном в ушах, смешиваясь с диким стуком сердца. --- Сознание вернулось к ней волнообразно — сначала звуки: монотонный пик монитора, капающая вода, чьи-то шаги. Потом запахи — кровь, пот, дезинфектант. И наконец — боль. Очнулась она в камере, прикованная к койке уже новыми, более прочными ремнями. Тело болело так, будто её переехал грузовик, развернулся и проехал ещё раз для верности. Но что-то было... иначе. Энни взглянула на руку — и увидела, как воздух вокруг пальцев слегка дрожит, искажаясь, будто над горячим асфальтом. "Поздравляю" — голос Валентины заставил её вздрогнуть. Женщина стояла за стеклом, держа ту самую пробирку. Теперь она была заполнена до краёв золотистой жидкостью, которая переливалась даже в тусклом свете камеры. "Ты только что стала матерью самого мощного оружия на планете" — Валентина улыбнулась, и в этом выражении не было ни капли тепла, только холодный расчёт. "Твоя кровь — ключ к созданию идеального солдата. Чистый холст, на котором мы напишем новую историю человечества". Энни попыталась подняться, но её тело будто налилось свинцом — мышцы горели, словно после изнурительного марафона. Ремни, плотно охватывающие запястья и талию, впивались в кожу, оставляя красные полосы, и не давали ни малейшего шанса вырваться. "Как... как его назовут?" — прошептала она, чувствуя что-то новое, чужеродное и в то же время ставшее частью её. Валентина, поворачиваясь к выходу, бросила через плечо: "Часовой. Его имя — Часовой". Дверь захлопнулась с металлическим звоном, оставив Энни наедине с новой реальностью: Она больше не человек. Она — источник. И где-то там, в другом крыле комплекса, её кровь, её сущность, её боль уже вводили в вены ничего не подозревающего паренька по имени Роберт Рейнольдс.