Симфония разбитых зеркал

Тьма отступала неохотно, цепляясь когтями за сознание, будто раненая тень, не желающая отпускать свою добычу. Энни вырвалась из сна с воплем, который разорвал ночную тишь башни Мстителей, как лезвие — шелк. Ее тело выгнулось дугой, мышцы напряглись до предела, будто готовые лопнуть струны, а пальцы впились в простыни с такой силой, что ткань разорвалась с хрустящим звуком, похожим на треск ломающихся костей. Глаза широко раскрылись, но видели не потолок спальни, не мягкий полумрак, подсвеченный голубыми огнями приборов, а вспышки чужого кошмара — яркие, как молнии, и такие же беспощадные. Они пронзали сознание, оставляя после себя ожоги. Она медленно опустилась обратно на кровать, дрожа, как лист на ветру. Казалось, все ее тело было натянуто до предела, как тетива, готовая сорваться. Подушка под ее головой была мокрой — от пота или слез, Энни не могла понять. Во рту ощущался горький привкус меди, и она осознала, что снова прокусила губу во сне. Язык автоматически потянулся к ранке, ощущая знакомую шероховатость поврежденной кожи, и этот вкус — металлический, теплый, живой — казался единственным доказательством того, что она еще здесь. В ушах звенело. Сначала она подумала, что это просто последствия резкого пробуждения, но потом поняла — это были мысли. Не ее. Его. Боба. Они врывались в ее сознание, как настойчивые радиоволны, которые невозможно заглушить, как эхо, повторяющееся в пустой пещере. "Я не должен был выжить... Они все пожалеют... Видел их лица, когда закрывал глаза... Ненавижу эти сны..." Каждое слово отдавалось острой болью в висках, будто кто-то вбивал гвозди прямо в череп. Энни сжала голову руками, ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы на бледном, почти прозрачном теле. Дыхание стало частым и поверхностным, грудь поднималась и опускалась с тревожной скоростью, будто сердце пыталось вырваться из клетки ребер. "Снова он?" Голос Елены прозвучал как спасательный круг, брошенный в бурное море. Энни медленно подняла голову. В дверном проеме, опершись о косяк, стояла Белая Вдова. В ее руках — две керамические кружки, от которых поднимался пар, извиваясь в холодном воздухе комнаты, словно призрачные змеи. Запах мяты и чего-то цитрусового медленно заполнял пространство, смешиваясь с тяжелым ароматом пота и страха. Энни не ответила. Она лишь кивнула, чувствуя, как новый поток чужих мыслей обрушивается на нее, смывая последние остатки ясности. Пальцы девушки сжали край матраса с такой силой, что ткань порвалась с тихим, но отчетливым звуком. Капля крови упала с ее губы на белоснежную простынь, расплываясь алым пятном, похожим на карту неизведанных земель. Елена вошла в комнату с присущей грацией хищницы, но сегодня в ее движениях была какая-то особая осторожность, будто она боялась разбудить не Энни, а что-то другое, что могло притаиться в углах. Она поставила кружки на прикроватную тумбочку, где они присоединились к разбросанным обезболивающим и полупустой бутылке с водой — немым свидетелям бессонных ночей. Когда Елена села на край кровати, пружины слегка скрипнули, будто вздохнули под ее весом. Ее рука потянулась к Энни, замерла на мгновение в воздухе, словно проверяя, не обожжется ли, а затем осторожно легла на плечо подруги. Прикосновение было неожиданно мягким для руки, привыкшей сжимать рукоять пистолета. "Почему ты не скажешь ему?" — спросила Елена, вытирая платком кровь с губ Энни. Ее зеленые глаза, обычно холодные, как лезвие, сейчас светились странной теплотой, словно где-то в глубине все еще тлел уголек человечности. Энни засмеялась. Этот звук был похож на треск сухого дерева — резкий, надломленный, лишенный радости. "И что я скажу? — прошептала она, и голос ее дрожал, как первый лед на луже поздней осенью, готовый треснуть при малейшем давлении. — Привет, Боб, знаешь, я — причина всех твоих мучений? Что моя кровь, моя ДНК, частичка моего существа сделала тебя тем, чем ты стал? Что они вырезали куски моей души, чтобы создать тебя? Как думаешь, он обрадуется такому открытию?" Елена не ответила сразу. Она взяла лицо Энни в свои руки — ладони девушки трепетно прикоснулись к щекам, будто держали не человека, а хрупкую птицу, которую боялись спугнуть. Ее пальцы вытерли слезы, которые Энни даже не заметила. "Скажи ему, что ты — его спасение, — прошептала Елена, и в ее голосе звучала неподдельная уверенность, словно она знала это наверняка. — Что ты единственная, кто действительно понимает, что он чувствует. Потому что ты чувствуешь это вместе с ним." За окном грянул гром — мощный, оглушительный, будто сама вселенная подчеркивала эти слова. Вспышка молнии осветила комнату на мгновение, и в этом слепящем свете Энни увидела свое отражение в зеркале — бледное лицо, темные круги под глазами, словно синяки, губы, искусанные до крови. И золотистый отблеск в глазах — тот самый, что был у него, когда Пустота брала верх. Где-то высоко, на крыше Башни, Пустота звала их обоих — тихим шепотом, который слышен только им. Звала на последнюю битву — битву за их души. И Энни знала — рано или поздно им придется ответить.