Танцующие с тенью

Пар поднимался от тарелки, растворяясь в прохладном воздухе столовой, смешиваясь с запахом подгоревшего масла и металлическим послевкусием башенной системы вентиляции. Боб водил вилкой по картофельному пюре, размазывая его по краям тарелки, где уже застывали жирные пятна от тушеной говядины. Мясо – сероватое, с прожилками, слишком долго томившееся в соусе – лежало нетронутым, покрываясь студенистой пленкой. Он наколол кусок, наблюдая, как желеобразный бульон стекает обратно на тарелку. Она снова смотрела. Он знал это по мурашкам на шее, по тому, как холодели кончики пальцев, будто кто-то вытягивал из него тепло. Энни сидела у окна, где утренний свет падал косо, высвечивая пылинки в воздухе и делая её лицо почти прозрачным. Её пальцы – тонкие, с коротко обрезанными ногтями – сжимали стакан с водой так сильно, что костяшки побелели. Она не пила. Просто держала, будто это якорь, удерживающий её в реальности. «Перестань»– подумал он, но тут же почувствовал ответный толчок – что-то вроде слабого электрического разряда в висках. «Я не могу». Её голос всплывал в сознании, как тень его собственных раздумий, только с чужим, тревожным оттенком. — Боб? Алексей тыкал в него ножом, остриё царапало пластик стола, оставляя тонкие белые полосы среди десятков других. — Если не ешь мясо – отдай мне. Лезвие скользнуло к его тарелке, подцепило кусок говядины. Мясо развалилось, волокна расщепились – перетушено. Алексей всё равно сунул его в рот, размазывая по подбородку тёмный соус. Боб не ответил. Он смотрел на Эни. Она смотрела в ответ. Её глаза – странные, слишком светлые, с едва уловимым золотистым отблеском – расширились. Зрачки поглотили радужку, стали огромными, чёрными. Как у животного, застигнутого в темноте фарами. «Ты чувствуешь это?»– её мысль была чужой, но такой же чёткой, как его собственные. Он чувствовал. То, что жило внутри него – Пустота – шевельнулась, будто потягиваясь после сна. Тёплая волна прошла по животу, поднялась к груди, сжала рёбра. Его пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Ты... Он встал так резко, что стул грохнул на пол. Стакан опрокинулся, вода разлилась по столу, заливая рапорт Уокера. Чернила расплывались, превращая подписи в сине-фиолетовые кляксы. Баки поднял голову. Его бионическая рука сжала салфетку, сервоприводы жужжали, сминая бумагу в плотный шарик. — Всё в порядке? Но Боб не слышал. Мир сузился, захватывая лишь их двоих. Энни сидела, вжавшись в спинку стула, её пальцы вцепились в металлические поручни. Сначала просто напряжение – потом тихий скрип, и хромированная поверхность прогнулась под её пальцами. — Что ты делаешь со мной?.. — его голос дрогнул, оборвавшись на полувздохе, словно последний вопрос перед падением в бездну. Внутри что-то двигалось. Не просто тепло – что-то живое. Она не отвечала. Но её губы дрогнули. «Ты знаешь». Это было в нём с самого начала. С того момента, как он очнулся в лаборатории, с трубами в венах и жгучей болью в каждой клетке. Она была там. Часть её – в нём. — То же, что и ты со мной, – наконец сказала она вслух. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. Тишина. Даже Алексей замер, нож застыл на полпути к очередному куску мяса. В вентиляции что-то заскрежетало – может, лёд, может, лопасти. А может, это скрипели их нервы, натянутые до предела. Боб почувствовал вкус крови – он снова прикусил щеку. Энни закрыла глаза. Она тоже чувствовала. Они были связаны. И разорвать это – значило разорвать себя.