Часть 48

Пару дней спустя

Поздний вечер. Джамиль сидел на кухне за ноутбуком. Дела центра, отчёты, письма — всё это требовало внимания, но сосредоточиться не получалось. Перед глазами снова и снова вставала картина: Бьян на больничной койке, её пустые глаза, холодные пальцы в его ладони. Он закрыл вкладку с таблицей расходов и устало потёр переносицу. В доме царила гнетущая тишина. Верная и Грим, чувствуя общее настроение, не шумели. Даже они понимали: в доме поселилась беда. На ноутбуке высветился входящий звонок от друзей, на который Джамиль тут же нажал. — Джамиль, прости за поздний звонок, — голос Риддла был напряжённым. — Мы со Штрауд тут покопались и получили то, что нужно. Джамиль выпрямился, усталость как рукой сняло. — Ты про Амину? — Да. Мы отследили цепочку её аккаунтов. Она не так осторожна, как думает. Мы восстановили удалённые сообщения, зафиксировали IP‑адреса и даже нашли дубликаты сим‑карт, с которых она звонила. У нас есть всё: скриншоты угроз, записи звонков и даже геолокация в момент последнего нападения. Джамиль сжал кулак. Сердце забилось быстрее. — Это железные доказательства? — Более чем. Этого хватит не просто для административного дела. Это тянет на умышленное причинение вреда здоровью и доведение до выкидыша. Я уже набросал черновик заявления. Завтра с утра едем в участок. Нужно успеть подать его до того, как она сменит тактику или исчезнет. В груди Джамиля разливался холодный гнев, смешанный с мрачным удовлетворением. — Хорошо, спасибо. — Как она? — осторожно поинтересовался Эйс. Да, о том, что произошло с Бьян, было известно всем. В основном ребята узнали о нападении из новостей, которые сообщили о том, что на владелицу Кризисного центра было совершено нападение. А факт, что у Бьян произошёл выкидыш, ребятам уже рассказал Джамиль. Чета Кроули тоже не осталась в стороне, буквально поселившись в больнице до дня выписки Бьян. Мария осталась в их доме на пару дней, присматривая за тем, чтобы девушка ничего с собой не сделала. Родители Джамиля тоже пришли в ужас от трагедии, но отделались всего лишь пожеланиями скорейшего выздоровления. А Бьян… — Физически — лучше, — глухо ответил Джамиль, глядя в тёмное окно кухни. — Врачи говорят, угрозы для жизни нет. Но… Потеря ребёнка сильно ударила по девушке. С тех пор как она вернулась домой, девушка целыми днями лежала на кровати и смотрела пустым взглядом в стену. Лишь изредка реагируя на внешний мир. — …Я её уже силой кормлю, — закончил Джамиль. — Она почти не разговаривает, не улыбается. Просто лежит и смотрит в одну точку. Словно… словно её здесь больше нет. В ноутбуке повисла тяжёлая пауза. — Джамиль, — осторожно начал Вил, — Ты должен быть рядом. Сейчас ей как никогда нужна твоя поддержка. Но и ты не должен забывать о себе. Вы оба проходите через ад. — Я пытаюсь, — выдохнул Джамиль. — Честно. Но иногда мне кажется, что я делаю только хуже. Когда я пытаюсь её разговорить, она просто отворачивается. Когда предлагаю что‑то сделать — кивает, но потом остаётся на месте. Я не знаю, как достучаться до неё. Диат, может, ты с ней поговоришь? — Дайте ей время, — ответила девушка. — То, что она пережила… это не просто травма. Это потеря. И горе у каждого своё. Она пока не готова говорить об этом, и все мои слова она просто не услышит. Сейчас нужно просто быть рядом, порой этого достаточно. Джамиль провёл рукой по лицу. — Вы правы. Просто… я ненавижу это чувство бессилия. Хочу защитить её, помочь, а она будто отталкивает меня. — Она не отталкивает, — мягко возразил Лилия. — Она просто пока не может по‑другому. — Завтра мы подадим заявление, и это станет первым шагом к тому, чтобы она почувствовала себя в безопасности, — сказал Риддл. — А пока… будь терпелив. И не забывайте заботиться о себе тоже. — Спасибо, — тихо сказал Джамиль. — Вы не представляете, как это важно — знать, что вы на нашей стороне. — Мы всегда будем рядом, — заверил Дьюс. — До связи, — Джамиль выключил звонок и откинулся на спинку стула. Он посидел ещё немного, глядя в темноту за окном, а затем поднялся и тихо направился в спальню. Дверь была приоткрыта. Он замер на пороге, не решаясь войти. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом ночника. Бьян лежала на боку, спиной к двери, её дыхание было ровным и тихим. Казалось, она спит, но Джамиль знал — это не так. Она просто была где‑то далеко, в своём собственном, закрытом от всех мире. Джамиль осторожно, стараясь не издать ни звука, подошёл к кровати. Он не стал включать верхний свет. Сбросив халат, он лёг рядом с ней, ощущая прохладу простыней. Он не прикасался к ней, боясь нарушить хрупкое равновесие её сна или, вернее, её оцепенения. Он просто лежал на спине и смотрел в потолок. В этой тишине его мысли стали громче. Он думал о завтрашнем дне. О заявлении в полиции. О том, как железные факты, собранные Риддлом и Штрауд, превратятся в официальное дело. Он представлял себе лицо Амины, когда за ней придут. Это приносило мрачное удовлетворение, но не радость. Радости в этом доме больше не было места. Его взгляд скользнул по силуэту Бьян. Её плечи едва заметно поднимались и опускались в такт дыханию. Вдруг он заметил, как по её щеке скатилась одинокая слеза, блеснувшая в свете ночника. Она не всхлипывала, не вздрагивала. Просто лежала и плакала во сне. Сердце Джамиля сжалось от боли. Это было хуже любых криков и истерик. Эта молчаливая, безысходная скорбь была страшнее всего. Он больше не мог лежать безучастно. Медленно, почти невесомо, он перекатился на бок и очень осторожно обнял её сзади, прижимая к себе. Его ладонь легла ей на живот — туда, где ещё недавно была жизнь. — Я здесь, — прошептал он ей в затылок так тихо, что сам едва услышал свой голос. — Я с тобой. Я тебя не оставлю. Бьян не ответила. Она не повернулась. Но через несколько долгих мгновений её дыхание стало чуть ровнее, а дрожь в теле утихла. Она не оттолкнула его. Для Джамиля это было маленькой победой в бесконечной череде поражений. Он закрыл глаза, чувствуя её тепло сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Он будет её якорем. Он будет ждать столько, сколько потребуется. Пока она не вернётся к нему из той тьмы, в которой сейчас блуждала её душа.

***

Время превратилось для Бьян в вязкую, тягучую субстанцию, где дни сменяли друг друга, не принося ни облегчения, ни новых красок. Она жила словно в аквариуме: всё видела, всё слышала, но не могла ни на что повлиять. Звуки доносились приглушённо, цвета поблекли, а запахи вызывали лишь тошноту. Джамиль был рядом. Она чувствовала его присутствие, его заботу. Он приносил ей еду, которую она не ела, книги, которые она не читала, и просто сидел рядом в тишине, когда слова казались лишними. Иногда он гладил её по волосам, и это было единственным прикосновением, которое не вызывало у неё отторжения. Но внутри неё образовалась ледяная пустыня, и никто, даже он, не мог её согреть. В один из дней Джамиль пришёл к ней с одной новостью: — Бьян, — его голос был ровным и спокойным. — Мы сделали это. Сегодня утром мы подали заявление. У Риддла есть все доказательства: записи звонков, скриншоты угроз с её IP‑адресов, показания свидетелей с базара. Он подошёл к ней и взял её холодные руки в свои тёплые ладони. — Полиция уже выехала по адресу Амины. Её арестуют сегодня до вечера по обвинению в причинении тяжкого вреда здоровью и… — он запнулся на мгновение, но продолжил твёрдо: — …и по факту доведения до прерывания беременности. Мир Бьян словно замер на секунду. А затем внутри неё что‑то дрогнуло. Это не была радость или облегчение. Это была первая искра за долгое время — холодная и острая искра гнева. Она медленно подняла глаза на Джамиля. В её взгляде всё ещё была пустота, но где‑то глубоко внутри начал разгораться тусклый огонёк. — Хорошо… — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. Это было первое слово за несколько дней, которое она сказала не в ответ на вопрос о самочувствии. Джамиль сжал её руки крепче. — Теперь она ответит за всё. Ты больше никогда её не увидишь. Бьян ничего не сказала. Она просто смотрела на свои руки в его ладонях. В другой день к семейству наведалась Диата. Она пришла без предупреждения, но Джамиль, увидев её в дверях, только молча кивнул и ушёл на кухню, чтобы не мешать. Он понимал: сейчас Бьян нуждалась не только в его любви, но и в профессиональной поддержке. Бьян сидела в кресле у окна, укутанная в плед, и смотрела на дождь, который монотонно барабанил по стеклу. Верная лежала у её ног, а Грим устроился на подлокотнике, время от времени бросая на гостью настороженные взгляды. — Привет, — мягко сказала Диата, присаживаясь в кресло напротив. В её руках не было ни блокнота, ни ручки. Она просто пришла поговорить. — Можно? Бьян медленно перевела на неё взгляд. В её глазах не было ни удивления, ни раздражения. Только безмерная усталость. — Я не буду тебя мучить вопросами, — продолжила Диата, выдержав паузу. — И не буду говорить, что «всё наладится». Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я рядом. И я готова слушать, когда ты будешь готова говорить. Бьян снова отвернулась к окну. Несколько минут они сидели в тишине, нарушаемой лишь шумом дождя и тихим мурчанием Верной. — Знаешь, — вдруг тихо начала Диата, глядя на свои руки, — когда я только начинала работать в Кризисном центре, я думала, что моя главная задача — «починить» человека. Вернуть ему радость, заставить улыбаться. Но потом я поняла: иногда самая важная помощь — это просто быть свидетелем чужой боли. Не пытаться её убрать, а просто признать её существование. Она сделала паузу. — Твоя боль реальна, Бьян. То, что ты чувствуешь, — это нормально. Не нужно стыдиться своей злости или своей пустоты. Позволь этому быть. Бьян молчала. Но её пальцы, до этого безжизненно лежавшие на подлокотнике, едва заметно дрогнули. — Джамиль рассказал мне про заявление в полицию, — осторожно добавила Диата. — Это огромный шаг к тому, чтобы вернуть себе контроль над своей жизнью. Ты больше не жертва обстоятельств. Ты — та, кто борется. В комнате снова повисла тишина. Диата не торопила события. Она просто была здесь, создавая безопасное пространство, где не нужно было притворяться сильной. Наконец Бьян едва слышно вздохнула. — Почему же это случилось со мной? Человек, который видит судьбы людей… Почему я не смогла предвидеть гибель собственного ребёнка? Диата внимательно посмотрела на Бьян, не торопясь с ответом. Она знала: сейчас важны не готовые утешения, а искренность. — Бьян, — тихо сказала она, — нет ответа, который мог бы сделать эту боль легче. Нет магического «почему», которое всё объяснило бы и заставило тебя почувствовать, что это справедливо. Потому что это несправедливо. То, что случилось, — чудовищная несправедливость. Бьян сжала край пледа, её губы дрогнули. — Но знаешь, что я вижу? — продолжила Диата мягко, но твёрдо. — Я вижу женщину, которая посвятила свою жизнь помощи другим. Кризисный центр — это твой проект, твоя идея, твоё сердце. Ты создала место, где люди, оказавшиеся в беде, находят опору. Ты не просто видишь судьбы людей — ты меняешь их. Даёшь им шанс. И сейчас тебе нужен этот шанс. Не для того, чтобы «предвидеть» что‑то, а чтобы позволить себе горевать. Чтобы признать: да, это случилось. Да, это больно. Да, ты имеешь право злиться, имеешь право плакать, имеешь право чувствовать эту пустоту. Но в какой‑то момент ты найдёшь в себе силы снова дышать полной грудью. Не вместо этой боли, а вместе с ней. Собираясь покинуть комнату, Диата, не оборачиваясь, сказала: — Ты нам всем нужна. Поэтому, пожалуйста, не позволяй пучине горя затопить себя. Бьян даже не подняла взгляда. Слова Диаты едва ли достигли её сознания, растворившись в вязкой тишине комнаты. Дверь тихо закрылась, оставив Бьян наедине с её мыслями и монотонной дробью дождя по стеклу. Верная подняла голову, ткнулась мокрым носом в безвольную руку хозяйки, но, не получив ответа, снова положила морду на лапы. Джамиль вошёл в комнату спустя несколько минут. В руках он держал поднос с ужином: тёплый куриный бульон, тосты и чашка травяного чая. Запах, который раньше мог бы вызвать у Бьян хоть какой‑то отклик, сейчас казался чем‑то инородным, из другого, забытого мира. — Я принёс поесть, — тихо сказал он, ставя поднос на прикроватную тумбочку. Его голос был ровным, но в нём слышалась стальная нотка заботы, которая не принимала отказа. Бьян не ответила. Она продолжала смотреть в одну точку на стене, словно там был написан ответ на все вопросы мироздания. Джамиль вздохнул и сел на край кровати. Он не стал настаивать. Он просто взял ложку, зачерпнул немного бульона и поднёс к её губам. — Давай, милая. Хотя бы пару ложек. Ради меня. Бьян закрыла глаза. Сопротивляться не было сил. Она послушно приоткрыла рот и позволила себя накормить. Это было механическое действие, лишённое эмоций. Джамиль кормил её медленно и терпеливо, как ребёнка. Когда с бульоном было покончено, он так же молча вытер ей губы салфеткой. Он отставил поднос и лёг рядом с ней, притягивая её к себе. Бьян не сопротивлялась. Она просто обмякла в его руках, словно тряпичная кукла. Он зарылся лицом в её волосы и вдохнул знакомый аромат. — Я люблю тебя, — прошептал он в тишину комнаты. — Больше жизни. В этот момент тишину разорвал резкий звонок телефона Джамиля. Он вздрогнул и потянулся к аппарату на тумбочке. На экране высветилось имя: «Риддл». Сердце Джамиля пропустило удар. — Да? — ответил он хрипло. Голос Риддла в трубке был чётким и официальным: — Джамиль. Это свершилось. Полиция только что сообщила: Амина задержана. У них все улики. Она уже даёт показания. Джамиль крепче сжал телефон и прикрыл глаза. Он почувствовал, как Бьян в его руках едва заметно напряглась — она не спала и всё слышала. — Спасибо, что сообщил, — выдохнул он. — Держись там. Мы все с вами. Джамиль отложил телефон и посмотрел на макушку жены. — Ты слышала? — тихо спросил он. Бьян молчала ещё несколько долгих секунд. А потом медленно кивнула. Внутри Джамиля разлилось мрачное удовлетворение, смешанное с горечью. Первый шаг к справедливости был сделан. Но он понимал: это лишь начало долгого пути. И где-то глубоко внутри него зрела холодная, непоколебимая решимость: он сделает всё, чтобы его жена снова научилась улыбаться. Даже если на это уйдут годы. Он будет ждать. Он будет бороться. Потому что любовь — это не только радость. Иногда это умение быть рядом в самой кромешной тьме.

***

Следующие недели превратились для Джамиля и Бьян в бесконечный марафон по кабинетам следователей, экспертам и юристам. Риддл стал их бессменным проводником в этом бюрократическом лабиринте, и его хладнокровие не раз спасало их от отчаяния. Амина, как и предсказывал Риддл, пыталась сменить тактику. В участке она разыграла спектакль: рыдала, билась в истерике, утверждая, что это была «случайность», «трагическое недоразумение» во время «эмоционального разговора». Она отрицала наличие угроз, заявляла, что Бьян сама поскользнулась на мокрых ступенях. Но железные улики, собранные друзьями, говорили сами за себя. Геолокация её телефона в момент нападения, восстановленные сообщения с угрозами, показания свидетелей с базара, видевших, как она толкнула Бьян, — всё это складывалось в неопровержимую картину преступления. Бьян приходилось снова и снова пересказывать свою историю. Каждый раз, отвечая на вопросы следователя, она словно заново переживала тот ужасный день: липкий страх, ядовитый шёпот Амины, толчок в грудь и бесконечное падение. Джамиль всегда был рядом. Он сидел рядом, держал её за руку под столом, и его молчаливая поддержка была крепче любых стен. И вот, спустя долгих разбирательств, настал день суда. 

***

Джамиль придирчиво поправлял одежду, смотря на своё отражение. Он застёгивал пуговицы на рубашке, но пальцы не слушались. В зеркале отражался не собранный мужчина, готовый к битве за справедливость, а измождённый человек, на плечи которого легла непосильная ноша. Взгляд метался от собственного бледного лица к кровати, где, укутавшись в плед, лежала Бьян. Она не спала. Её глаза были открыты и устремлены в стену, словно там транслировали фильм, который видела только она. Верная лежала у неё в ногах, а Грим, вопреки своему обычному ворчанию, тихо сидел на прикроватном столике, положив голову ей на плечо. Животные чувствовали её боль острее, чем люди. Джамиль отложил галстук. Подошёл к кровати и сел на край, стараясь не делать резких движений. Бьян не повернула головы. — Бьян, — тихо позвал он. Молчание. — Я должен идти. Сегодня суд. Ты… ты помнишь? Она медленно моргнула. Это было единственным признаком того, что она его слышит. — Я не хочу оставлять тебя одну, — его голос дрогнул. Бьян наконец перевела на него взгляд. В её глазах не было слёз, только бездонная, серая усталость. — Иди, — её голос был едва слышен, похож на шелест сухих листьев. — Ты должен. Это были первые слова, которые она произнесла за утро. Для Джамиля это было равносильно благословению. — Не переживай, — заверил Грим. — Великий Грим присмотрит за ней! Джамиль благодарно кивнул. — Хорошо, Селин и Калим приедут через час, — сказал он, сжимая её руку в последний раз. — Они побудут с тобой. И… и я вернусь как можно скорее. Она ничего не ответила, снова уставившись в стену. Джамиль наклонился и поцеловал её в лоб. Кожа была прохладной. Он тихо вышел из комнаты, чувствуя, как с каждым шагом сердце уходит в пятки. Словно он оставлял на кровати не жену, а хрупкую фарфоровую куклу, которая могла разбиться от любого неосторожного движения. В прихожей он на мгновение замер, прислонившись лбом к двери. Ему хотелось всё отменить. Сказать Риддлу, что он никуда не поедет. Остаться здесь, в этой тишине, рядом с ней. Но затем он вспомнил лицо Амины в участке — злое, перекошенное от ненависти. Вспомнил пустые глаза Бьян на больничной койке. И эта картина придала ему сил. Он выпрямился, надел пиджак и решительно открыл дверь.

***

— Что ж, — Грим хищно потёр лапки. — Пока лишние глаза ушли, можно и раскрыть свои запасы! Я сделаю нам по‑настоящему королевский ужин. Верная, ты с нами? Верная, до этого дремавшая у ног Бьян, лениво приоткрыла один глаз и вильнула хвостом. Ей было всё равно, что есть, лишь бы хозяйка была рядом. Грим, преисполненный чувства собственной важности, спрыгнул с кровати и, переваливаясь с боку на бок, засеменил на кухню. — Мы скоро! И Бьян осталась одна. Слово упало в тишину комнаты, как камень в бездонный колодец. Ребёнок. Бьян замерла. Она не просто услышала это слово — она его почувствовала. Оно отозвалось не в голове, а где‑то глубоко внутри, в том месте, где раньше жила тихая, робкая надежда, а теперь поселилась лишь звенящая пустота. Она не знала. До того момента, как врач произнёс это вслух, она не знала. Слабость, тошнота — она списывала всё на стресс, на усталость, на отравленный воздух этого города. Она не чувствовала внутри себя новой жизни, не прислушивалась к изменениям. Она была слишком занята выживанием в аду, который устроила Амина. А теперь… теперь она знала. И от этого незнание становилось ещё больнее. Это было похоже на то, как если бы у неё украли что‑то драгоценное, а она даже не подозревала о ценности этой вещи, пока не стало слишком поздно. Она не успела полюбить. Не успела придумать имя. Не успела представить, как будет держать на руках маленький тёплый комочек. Её рука, до этого безжизненно лежавшая на одеяле, медленно поползла к животу. Пальцы коснулись гладкой ткани ночной рубашки. Плоский, пустой живот. Там, где могла зародиться жизнь, теперь была лишь холодная, сосущая пустота. «Я не успела», — эта мысль была острее любого ножа. Она могла бы быть счастливой. Она должна была быть счастливой. Они с Джамилем… они бы справились. Они бы создали целый мир для этого ребёнка, полный любви и света. Они бы защитили его от всех бед. Но она не уберегла даже то, о существовании чего не подозревала. Слёзы хлынули с новой силой, но это были уже не тихие слёзы отчаяния. Это был горький, яростный плач по украденной возможности. По той жизни, которая оборвалась, так и не успев начаться. Вдруг температура в комнате упала на пару градусов. Воздух в комнате сгустился, стал ледяным и колким. Пламя ночника дрогнуло, словно от невидимого сквозняка, и по стенам заплясали уродливые, вытянутые тени. Бьян замерла, её пальцы, лежавшие на животе, похолодели. Это был не просто холод — это было ощущение чьего‑то незримого, давящего присутствия. — М‑да, жалкое зрелище. Бьян сразу узнала голос собеседника, но даже не соизволила обернуться. Его высокая, худощавая фигура казалась сотканной из самой тьмы, что клубилась в углах комнаты. Синее пламя его волос, неестественно яркое в полумраке, отбрасывало на стены холодные, мертвенные блики. Он выглядел как гость из другого мира — мира вечного покоя и безмолвного суда, — случайно забредший в человеческое жилище. Он щёлкнул пальцами, и в воздухе материализовалось бархатное кресло. Он опустился в него с грацией хищника, закинув ногу на ногу, и скептически уставился на Бьян. — Я видел души в Тартаре, которые выглядели бодрее. А ведь они, по идее, мертвы, — протянул он, брезгливо морщась. — Ты же… ты просто сломанная игрушка. Неприятное зрелище. Бьян медленно повернула голову. В её глазах не было ни слёз, ни вызова. Только бездонная, серая усталость. — Что тебе нужно? — её голос был хриплым, похожим на шелест сухих листьев. Аид закатил глаза. — Мне? Ничего. Я здесь из чистого любопытства. Знаешь ли, не каждый день в моём мире… — он сделал паузу, подбирая слово с видом гурмана, оценивающего редкое блюдо, — …происходит утечка энергии такого масштаба. Но никак не ожидал увидеть ходячий труп. М‑да, Видящая, человек, меняющий судьбы, убивается по ребёнку. Смотри, чтобы не спиться. Бьян начала раздражаться. Слёзы, которые до этого текли медленно и обречённо, теперь хлынули бурным, неконтролируемым потоком. Но вместе с ними пришла и злость — горячая, обжигающая, живая. Она была лучше, чем ледяная пустота. — Убирайся, — голос Бьян сорвался на хриплый крик. Он больше не был похож на шелест листьев, это был скрежет камня. — Убирайся из моего дома! Аид изогнул бровь, его синие волосы колыхнулись, словно от невидимого ветра. Он выглядел скорее удивлённым, чем задетым. — О, надо же. В ней ещё остался огонь. Я уж думал, ты полностью превратилась в тень. — Ты ничего не знаешь! — Бьян резко села на кровати, сжимая одеяло побелевшими пальцами. Её трясло, но уже не от холода или горя, а от ярости. — Зачем? Зачем пытаешься сделать мне ещё больнее? — Я просто хочу, чтобы ты наконец встала и начала бороться, — голос Аида, до этого насмешливый и холодный, вдруг изменился. Он стал глубже, в нём зазвучала властная, непреклонная сила, от которой, казалось, дрогнули стены. — Ты — Видящая. Ты меняешь судьбы. Ты видишь нити чужих жизней и дёргаешь за них, чтобы спасти других. Но когда дело коснулось твоей собственной жизни, твоей семьи… ты просто легла и позволила себя сломать? Он встал с кресла одним плавным, хищным движением. Синее пламя его волос вспыхнуло ярче, отбрасывая на стены причудливые, пугающие тени. — Ты оплакиваешь то, что потеряла. Это нормально. Это по‑человечески. Но ты превратила свою боль в кокон, в клетку. Ты лежишь здесь и жалеешь себя, пока твой муж там, — Аид небрежно махнул рукой в сторону окна, за которым находился город, — один сражается с твоими и своими демонами. Он подошёл ближе и навис над ней, его присутствие давило, словно могильная плита. — Я пришёл не насмехаться. Я пришёл ткнуть тебя носом в правду. Ты — не жертва. Ты — боец. Так встань и дерись. Наполни эту пустоту не слезами, а яростью. Не отчаянием, а памятью. Памятью о том, какой ты была до того, как позволила страху и горю победить. — Но почему мой ребёнок должен был погибнуть? У других всё в порядке, их дети живы. Неужели я недостаточно настрадалась? — спрашивала Бьян сломанным голосом. Его пальцы, холодные как лёд и твёрдые как камень, сжали её подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза, в которых плясало синее, неестественное пламя. Бьян дёрнулась, но вырваться из его хватки было всё равно что пытаться сдвинуть гору. — А ты не сравнивай себя с другими бабами, — его голос был тихим, но в нём звучал грохот обваливающихся гор. — Никто лучше не справится с твоей ролью, чем ты. Ты слышишь меня? Никто. Твоя боль — это не проклятие. Это твой инструмент. Твоя сила. Твой… дар. Он сжал пальцы чуть сильнее, заставляя её смотреть ему прямо в глаза. — Ты думаешь, я не знаю о страданиях? Ты думаешь, я не вижу их каждый миг своего существования? Думаешь, я раздаю счастье по талонам? Жизнь — не ярмарка, где за хорошее поведение дают призы. Это… — он на секунду замолчал, подбирая слово, — …это испытание. И ты была выбрана для него не потому, что ты «недостаточно настрадалась», а потому что у тебя есть силы его пройти. Он резко отпустил её подбородок и отошёл на шаг назад, брезгливо отряхивая руку, словно коснулся чего‑то грязного. — Ты была выбрана, — повторил Аид, и его голос снова стал ровным, почти безразличным, — не потому, что заслужила боль, а потому, что способна с ней справиться. И не просто справиться — преобразовать её. В силу. В мудрость. В оружие против тех, кто причиняет страдания другим. Бьян тяжело дышала. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди. Впервые за долгое время она чувствовала не только боль — она чувствовала гнев. Чистый, незамутнённый, направленный не внутрь, а вовне. — Оружие? — хрипло переспросила она. — Какое оружие может быть у разбитой женщины? Аид усмехнулся — на этот раз без насмешки, почти одобрительно. — То, что у тебя всегда было. Твой дар. Твоя способность видеть нити судеб. Ты можешь использовать его не только для спасения других — ты можешь использовать его, чтобы наказать тех, кто заслуживает наказания. Чтобы не допустить новых жертв. Он сделал шаг к окну и посмотрел наружу, где царила жизнь. — Амина — лишь звено в цепи. Она жестока, но она не единственная. Сколько ещё таких, как она, прячутся в тени? Сколько ещё женщин, подобных тебе, страдают в тишине? Ты можешь это изменить. Не завтра и не послезавтра, но когда будешь готова. Бьян медленно поднялась с кровати. Её колени дрожали, но она стояла прямо. — Ты хочешь, чтобы я… мстила? — Я хочу, чтобы ты действовала, — поправил Аид. — Месть — это эмоция. Действие — это выбор. Ты можешь выбрать: остаться здесь, в этой комнате, в этой боли, или выйти в мир и сделать так, чтобы подобные трагедии случались реже. Чтобы твоя потеря не стала бессмысленной. Он обернулся к ней. Синее пламя его волос чуть потускнело, словно отражая смену настроения. — У тебя есть дар, который другие отдали бы за возможность обладать им. Используй его. Не ради мести. Ради справедливости. Ради тех, кто не может защитить себя сам. В комнате снова стало теплее. Тени уползли в углы, а пламя ночника выровнялось. Аид сделал шаг назад, и его фигура начала растворяться в воздухе, но в один миг он остановился. — Если… Если тебе от этого станет легче, могу сказать, что этому ребёнку по судьбе не дано прожить долго. Даже если бы ты его выносила, то долго бы он не прожил. И тогда было бы больнее. Он не закончил фразу. Он ждал. Ждал её вопроса. И она его задала. Голос Бьян был тихим, надломленным, но в нём уже не было той безвольной пустоты, что раньше. В нём звенела отчаянная, последняя надежда. — А у меня… будут другие дети? Аид замер. Его фигура, почти растворившаяся в тенях, снова обрела плотность. Он медленно повернул голову, и синее пламя его волос вспыхнуло ярче, отбрасывая на стены причудливые блики. В его глазах, где раньше плясали лишь холодные искры, промелькнуло что‑то похожее на… удивление. Аид не ответил. Он просто смотрел на неё, и в этом молчании было больше ответа, чем в любых словах. Он был владыкой мёртвых. Он видел все нити, все пути, все начала и все концы. Владыка подземного мира долго молчал. Он изучал её лицо так, словно видел впервые. Он видел сломленную женщину. Видел Видящую, потерявшую дар. Видел сосуд, наполненный болью. Но сейчас… сейчас он видел что‑то ещё. — Будут, — наконец произнёс он. Одно‑единственное слово. Тихое, но весомое, как удар колокола. Оно заполнило собой всю комнату, вытеснив тишину и холод. Бьян замерла, боясь вздохнуть. Это не было громким обещанием или торжественным заверением. Это был сухой констатирующий факт, произнесённый существом, для которого время не было линейным, а представляло собой лишь совокупность вероятностей. Аид смотрел на неё ещё несколько долгих секунд, и в его взгляде не было ни сочувствия, ни злорадства. Лишь холодное, отстранённое знание. — Но не все нити ведут к счастью, — добавил он, и его голос снова стал похож на шелест песка в древней гробнице. — Путь к ним будет долгим. И он зависит не от судьбы, а от тебя. От твоего выбора. От твоей воли к жизни. Он сделал шаг назад, и его фигура начала таять, становясь прозрачной, как утренний туман. — Запомни это, Видящая. Не как обещание. Как предупреждение. И он исчез. Растворился в тенях комнаты, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и эхо своего последнего слова. «Будут». Бьян стояла посреди спальни, прижав ладони к животу. Вокруг была тишина, нарушаемая лишь привычными звуками из кухни: звяканьем миски и деловитым урчанием Грима. Но внутри неё тишина исчезла. На место звенящей пустоты пришёл тихий, робкий шёпот. Он был слабым, как первый росток, пробивающийся сквозь асфальт, но он был. Он был жизнью. Сегодня суд. Она пойдёт. Бьян стояла перед зеркалом, но не видела своего отражения. Она видела лишь женщину, которая должна была умереть на тех ступенях, но почему‑то осталась жить. Аид был прав: её боль — это не проклятие. Это её сила. И сегодня она использует её как оружие. Она не стала надевать траур. Вместо этого её выбор пал на платье из струящего чёрного крепа, простого, но убийственно элегантного кроя. Это было не просто чёрное платье — это было заявление. Оно было сшито по фигуре, с одним открытым плечом, асимметричным вырезом, который оставлял второе плечо идеально гладким и прикрытым. Длинный рукав, ниспадающий мягкими складками, полностью скрывал руки до самых запястий, придавая образу строгость и защищённость. Юбка была прямой, почти до щиколоток, но благодаря ткани она двигалась при каждом шаге, как жидкая тень. Единственным украшением был высокий, глухой воротник‑стойка, расшитый мелкими, едва заметными чёрными бусинами, которые тускло поблёскивали в свете ламп, напоминая капли дождя на обсидиане. Волосы она убрала в безупречно гладкий, низкий пучок, открывая шею и линию скул. На ней не было ни единого украшения — ни серёг, ни колец. Только её собственная аура. Когда Бьян вошла в зал суда, наступила оглушительная тишина. Репортёры замерли с камерами в руках. Зрители на скамьях перестали перешёптываться. Даже судья на мгновение оторвал взгляд от бумаг. Это было не просто появление. Это было явление. Она не шла — она плыла по проходу, и её платье-«месть» двигалось вместе с ней, как тёмный шлейф силы. В ней не было ни капли жалости к себе, ни тени сломленной жертвы. В её осанке была сталь, в повороте головы — королевское достоинство. Аура, которую она излучала, была ледяной и непроницаемой. Это была аура женщины, которая заглянула в бездну и вернулась обратно не сломленной, а закалённой. Каждый человек в этом зале почувствовал это физически: это был не страх перед ней, а благоговейный трепет. Она выглядела не как потерпевшая. Она выглядела как судья. Её взгляд был прикован к скамье подсудимых. Амина, увидев её, побледнела ещё сильнее и вцепилась в край стола так, что костяшки пальцев побелели. Её маска «несчастной жертвы» треснула и осыпалась прахом перед этой холодной, безупречной силой. Бьян прошла мимо неё, не удостоив даже мимолётным взглядом. Она заняла своё место рядом с Джамилем — не как его тень, а как равная. И когда она села, расправив складки своего платья, тишина в зале стала ещё глубже. Это был её ответ на всю боль и унижение. Не крик. Не слёзы. «Чёрное платье‑„месть“ на живом теле».