Часть 50

Два года спустя

Прошло два года. Прекрасных два года — наполненных тишиной, светом и тем особенным спокойствием, которое приходит после бури. Бьян стояла у окна своего кабинета в Кризисном центре и смотрела на город. Утреннее солнце золотило крыши домов, а по улицам уже спешили люди — кто на работу, кто по делам, кто просто насладиться тёплым весенним днём. В воздухе пахло цветущими деревьями и свежеиспечённым хлебом из соседней пекарни. За это время многое изменилось. Кризисный центр вырос: открылись два новых филиала, появились программы психологической помощи для семей и подростков. Бьян больше не была одинокой Видящей, борющейся с миром. Теперь она возглавляла команду преданных делу людей, которые верили в её видение и помогали воплощать его в жизнь. Также, колосальное изменение произошло и в жизнях наших героев. В первую очередь, изменения произошли у Диаты и Леоны. Во-первых, они поженились. 

***

Да, новость о том, что самый вредный и ленивый участник из огромной компании решил остепениться, произвела большой фурор на ребят. Бьян помнила, как долго Рагги подкалывал Леону, но тот даже не отнекивался. Семья Леоны, к большому изумлению, с радостью приняла Диату и её дочь.  Вообще, первым, кто узнал об их отношениях, был Кифаджи. Как первый помощник короля, он не мог не заметить, что Леона часто пропадал из дворца. Кифаджи, как всегда, был внимателен к деталям. Он не стал устраивать сцен или допросов, но однажды вечером, когда Леона в очередной раз вернулся во дворец с загадочной улыбкой и запахом цветочных духов, Кифаджи просто посмотрел на него поверх чашки с чаем и сказал: — Надеюсь, она того стоит. Леона тогда лишь усмехнулся, но ничего не ответил. Он знал, что Кифаджи всё понял. Когда же об этом стало известно Фарене, то о его реакции стало известно всему городу в виде пира. Мужчина почти сразу запросил познакомиться с возлюбленной брата, что Леона сделал с большой неохотой. Но знакомство вышло довольно приятным. Диата сразу приглянулась и Фарене с его супругой, и Чеке, который был в восторге от того, что у него также появилась младшая сестра.  С тех пор как Диата и Кира поселились во дворце, Чека часто забирал Киру на целый день — играя в различные игры, даря взрослым и нянькам пару часов отдыха. С Кифаджи Диата тоже смогла найти общий язык, хотя со стороны казалось, что эти двое на дух друг друга не переносят. Кифаджи, как человек «старого времени», считал, что Леоне была бы под стать партия его положения, желательно принцесса какого‑нибудь государства. Но, увидев многозначительный взгляд Леоны, говорить об этом вслух не стал. Вслух он также не скажет, но в каком‑то смысле именно такая женщина, как Диата, идеально ему подошла.  Во‑вторых, и это самое счастливое событие, Диата родила сына.  Диата забеременела почти сразу после свадьбы. Как говорила сама девушка: — Ты не знаешь, с каким зверем мне приходится жить.  Бьян тихо рассмеялась, вспоминая, как Диата с озорным блеском в глазах произносила эти слова. Леона, стоявший рядом, лишь картинно закатывал глаза, но его улыбка выдавала полное согласие с женой. Беременность Диаты прошла на удивление легко, несмотря на все её шутливые жалобы. А когда на свет появился их сын, маленький Кову, дворец наполнился новым, совершенно особенным теплом. Диата тогда впервые увидела, как Леона плакал.

***

Леона взял сына на руки с такой осторожностью, словно тот был сделан из тончайшего хрусталя. Он долго смотрел на маленькое личико, и в его глазах, обычно насмешливых или холодных, читалось что-то совершенно новое — безграничная нежность и трепет. А потом по его щеке скатилась слеза. Одна-единственная, но такая тяжёлая и искренняя. Диата, измученная, но сияющая, протянула руку и коснулась его плеча. — Ты чего это? — прошептала она, и в её голосе не было ни капли привычной иронии, только теплота. Леона лишь крепче прижал к себе сына, не в силах отвести от него взгляд. — Это... это всё ты, — только и смог выдохнуть он, и в этом простом признании было больше любви, чем в тысяче клятв.

***

С того дня Леона изменился. Он по‑прежнему мог быть язвительным с придворными и строгим с подчинёнными, но дома, в кругу семьи, он становился другим человеком. Он с упоением рассказывал Кире сказки на ночь, спорил с Фареной, и даже Кифаджи иногда ловил его в коридорах дворца с глупой улыбкой на лице, покачивающего на руках спящего сына. Кову рос крепким и любознательным мальчиком, унаследовавшим упрямство отца и живой ум матери. Кира, став старшей сестрой, проявила неожиданную для её возраста ответственность и нежность. Она с удовольствием помогала нянькам и с гордостью показывала брату новые игрушки. Фарена и его супруга не могли нарадоваться племяннику, а Чека с удовольствием играл с братом, насколько это было возможно.  Но была и обратная сторона этого счастья. Незадолго до рождения Кову мать Диаты, Акира, скончалась.  Это известие омрачило радость во дворце. Акира, несмотря на все жизненные трудности и непростую судьбу, всегда оставалась для Диаты опорой. Её уход стал тяжёлой утратой не только для дочери, но и для всех, кто успел узнать эту сильную и мудрую женщину. Диата держалась с удивительным достоинством. Она не позволяла себе долгих слёз при муже и детях, но Бьян видела, как в её глазах порой гаснет привычный огонёк. Леона в те дни был рядом, как скала. Он не говорил лишних слов, просто молча обнимал жену, давая ей ту тишину, в которой она нуждалась. Похороны прошли скромно, в кругу самых близких. Кифаджи, вопреки своему обыкновению, не стал произносить официальных речей, а лишь положил руку на плечо Леоны в знак поддержки. Фарена принёс цветы из королевского сада — простые полевые, которые так любила Акира. После этого события Диата стала ещё ближе к семье Леоны. Она поняла, что теперь у неё есть не только муж и дети, но и люди, которые никогда её не оставят.

***

Да, об изменениях, произошедшие с друзьями за эти два года, можно было рассказывать ещё долго. Но они ни за что не сравнять с событиями в семействе Вайпер.  Джамиль, как и обещал, оборвал с матерью все связи. Хадиджа не оставляла попыток связаться с свном. Сначала это были звонки, которые Джамиль сбрасывал, не читая. Потом — длинные, полные упрёков и мнимых раскаяний сообщения, которые он удалял, не открывая. Она пыталась действовать через отца, но Рахим, окончательно разочаровавшись в жене, занял твёрдую позицию. Может в какой-то момент Джамиль и был бы готов связаться с матерью, если бы не случай, произошедший тремя месяцами ранее. 

***

Три месяца назад

Все началось с ночного звонка Наджун.  Джамиль и Бьян уже собирались ложиться спать, как на телефон Джамиля поступил звонок.  Джамиль удивился позднему звонку сестры. Он взглянул на часы — было уже за полночь. Бьян, заметив, как напряглось его лицо, вопросительно посмотрела на мужа. Он молча нажал на кнопку ответа и поднёс телефон к уху. — Наджун? Что случилось? — его голос был спокойным, но в нём слышались стальные нотки. В трубке раздался всхлип, а затем голос сестры, дрожащий и срывающийся: — Джамиль... это мама. Она... она здесь. — Что значит «здесь»? — насторожился Джамиль. — Она пришла ко мне домой, – проревела Наджун, стараясь перекричать шум на заднем фоне. — Джамиль… Мама, хватит! Джамиль, она все ломает! Пожалуйста, забери меня! Джамиль выругался сквозь зубы. Его спокойствие как рукой сняло. — Она что, пьяна? — его голос стал жёстким, как сталь. — Я не знаю! Кейтер сейчас уехал по работе! — голос Наджун сорвался на всхлип, а на заднем плане раздался грохот бьющейся посуды. Бьян уже натягивала на себя свитер. Джамиль бросил на неё быстрый, предупреждающий взгляд, но она лишь упрямо покачала головой. — Мы едем, — отрезал Джамиль в трубку. — Запрись в ванной или спальне. Не пытайся её остановить. Мы будем через десять минут. Он сбросил вызов.  — Ты останешься здесь, — приказал он Бьян тоном, не терпящим возражений. — Нет, — твёрдо ответила она, обуваясь. — Если там опасно для Наджун, то и для тебя тоже. Я еду с тобой. Спорить было некогда. Джамиль понял это по её взгляду. Он коротко кивнул и открыл перед ней дверь.

***

Дом, который Наджун и Кейтер начали снимать, находился совсем недалеко. Ещё на подходе они услышали крики, доносящиеся из распахнутых окон. Хадиджа действительно была не в себе. Она металась по гостиной, как разъярённая тигрица в клетке. Её некогда безупречная причёска растрепалась, макияж размазался по щекам, а в руке она сжимала горлышко разбитой бутылки, изрезав пальцы в кровь. — Предатели! — визжала она, обращаясь к пустоте. — Все вы предатели! Мой собственный сын! Моя плоть и кровь! Ради этой… этой девки! Наджун забилась в угол дивана, обхватив руками подушку, и с ужасом смотрела на мать. Джамиль ворвался в дом первым. Бьян держалась за его спиной. — Мама! — Джамиль загородил сестру собой, вставая перед матерью. Его голос прогремел, как удар хлыста. Хадиджа резко остановилась. Её глаза были безумны. — А! Вот и он, защитник! Явился — не запылился! — она истерически расхохоталась. — Что происходит? — голос Джамиля был подобен льду, он резал воздух, не оставляя места для истерики. Она пошатнулась, но удержала равновесие, сжимая в руках какую‑то тряпку. Её губы искривились в жуткой, неестественной улыбке. — Что происходит? — передразнила она его, и её голос сорвался на визг. — Она случилась! — она ткнула дрожащим, окровавленным пальцем в сторону Наджун, которая сжалась в углу дивана, закрывая голову руками. — Позор! Родная дочь залетела непонятно от кого, так ещё до свадьбы! — Неправда! — сквозь слёзы крикнула Наджун. — Мы с Кейтером женимся! И я беременна от него! Он сейчас поехал смотреть дом для нас! Теперь причина истерики стала кристально ясна. Для Хадиджи, воспитанной в строгих традициях, где репутация и «честь семьи» были превыше всего, новость о беременности дочери до брака стала настоящим крушением мира. В её сознании это было не просто нарушением приличий, а несмываемым позором, который бросал тень на всё их имя. Джамиль застыл. На его лице отразилась целая гамма эмоций: от шока до искренней радости. Он медленно перевёл взгляд с матери на сестру. — Это правда? — его голос прозвучал глухо. Наджун, всё ещё всхлипывая, яростно закивала, утирая слёзы тыльной стороной ладони. — Да! Да, это правда! Мы с Кейтером любим друг друга! Мы планировали свадьбу, а ребёнок… это просто… это просто случилось раньше! Мы счастливы! Её голос, сначала дрожащий, к концу фразы окреп, наполнившись упрямой гордостью. Она смотрела на брата, ища в его глазах не осуждение, а поддержку. И она её нашла. Лицо Джамиля, застывшее маской шока, дрогнуло. Уголки губ поползли вверх, и вот уже грозный мужчина, только что готовый к битве, расплылся в широкой, счастливой улыбке. Он в два шага преодолел расстояние до дивана и, не обращая внимания на сопротивление Бьян, сгрёб сестру и свою жену в объятия. — Наджун… — его голос был хриплым от волнения. — Это же… это же чудесно! Наджун снова всхлипнула, но теперь уже от облегчения и радости, уткнувшись носом в плечо брата. — Правда? Ты не злишься? — Злюсь? — Джамиль отстранился и посмотрел на неё с нежным укором. — Я счастлив. Я просто счастлив. Поздравляю вас обоих. Бьян тоже обняла Наджун, шепча ей слова утешения и поздравлений. Несмотря на то, что ей самой не удалось стать матерью, Бьян искренне была рада за Наджун и Кейтера. На мгновение в разгромленной гостиной воцарился островок тепла и семейного счастья. — Это позор! — продолжала кричать Хадиджа. — Что люди скажут?! Я уже договорилась со своей знакомой, она согласилась избавиться от этой проблемы! В комнате повисла мёртвая тишина. Казалось, даже воздух сгустился от ужаса. Счастливая улыбка сползла с лица Джамиля, уступив место маске холодного, убийственного спокойствия. Бьян и Наджун замерли, словно поражённые громом. Хадиджа, увидев эффект, который произвели её слова, истерически расхохоталась, но в её смехе звучали нотки безумия. — Что, не нравится? — прошипела она, обводя их диким взглядом. — А что мне оставалось делать? Моя дочь, моя плоть и кровь… опозорила меня! Я должна была всё исправить! Я договорилась с врачом… он бы всё сделал тихо. Никто бы не узнал! Наджун вскрикнула, закрывая рот рукой. Её глаза расширились от ужаса и неверия. — Мама… ты… ты хотела… убить моего ребёнка? Джамиль медленно, очень медленно повернул голову к матери. Его глаза, обычно тёплые и живые, стали абсолютно пустыми и чёрными. В них не было ни гнева, ни ярости — только ледяная, арктическая стужа. — Ты… — его голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал страшнее любого крика. — Ты пыталась заставить мою сестру… убить моего племянника? Он сделал один шаг к ней. Хадиджа, почуяв настоящую, смертельную опасность, вжалась в стену. — Это был бы лучший выход! — взвизгнула она, теряя остатки разума. — Чистый! Аккуратный! Никакого позора! Джамиль не стал её слушать. Он подошёл к ней вплотную, и Хадиджа, которая всегда смотрела на всех свысока, теперь была вынуждена запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. — Ты больше не мать, — произнёс он тихо и чётко, чеканя каждое слово. — Ты не имеешь права называться так. Ты чудовище. Он выпрямился и посмотрел на Бьян. В его взгляде читалась мольба о помощи, чтобы не сорваться. — Бьян, уведи Наджун на кухню. Приготовь ей воды. Ей нельзя здесь находиться. Бьян кивнула. Она обняла Наджун за плечи и практически силой вывела её из комнаты. Наджун шла, как кукла, не отрывая взгляда от матери, которая теперь вызывала у неё лишь отвращение и ужас. Как только за ними закрылась дверь, Джамиль снова посмотрел на Хадиджу. — Мама, лучше тебе исчезнуть из наших жизней, — голос Джамиля был тихим, но в нём звенела сталь. — Как в память о былых отношениях, я именно поэтому ещё не вызвал наряд, чтобы тебя арестовали за попытку принуждения к аборту и причинение ущерба. Но моё терпение на исходе. Хадиджа открыла рот, чтобы что‑то сказать, но из её горла вырвался лишь хриплый, беспомощный звук. Она смотрела на сына, и впервые за всю свою жизнь не могла найти слов. Её маска высокомерия и контроля рассыпалась в прах, обнажив лишь испуганную, сломленную старуху. Попытки оправдаться застряли в горле комом лжи и безумия. Она перевела взгляд на дверь, за которой скрылись Наджун и Бьян. В её глазах мелькнуло что‑то похожее на сожаление, но оно тут же погасло, сменившись привычной злобой. Она поняла, что проиграла. Окончательно и бесповоротно. Не говоря ни слова, она оттолкнулась от стены и, пошатываясь, направилась к выходу. На пороге она остановилась и обернулась в последний раз. Её взгляд скользнул по лицу сына — холодному, чужому лицу человека, которого она когда‑то считала своей собственностью. — Ты… ты ещё пожалеешь об этом, — прошептала она, но в её голосе не было угрозы. В нём была лишь пустая, отчаянная мольба. Она вышла на улицу, аккуратно прикрыв за собой дверь. Джамиль не пошевелился. Он стоял посреди разгромленной гостиной и слушал звук её удаляющихся шагов. Джамиль медленно выдохнул и закрыл глаза. Он чувствовал себя выжатым досуха. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь свинцовую усталость. На кухню он вошёл тихо. Наджун сидела за столом, обхватив себя руками. Бьян стояла у окна, обнимая её за плечи. Они обе молчали. Джамиль подошёл к сестре и опустился перед ней на корточки. Он заглянул ей в глаза — в глаза, полные слёз и страха. — Эй, — мягко сказал он. — Посмотри на меня. Наджун подняла на него заплаканные глаза. — Никто и никогда не причинит вреда ни тебе, ни твоему ребёнку. Я клянусь тебе. Ты меня слышишь? Ты в безопасности. Он взял её руки в свои. — Мы с Бьян будем самыми лучшими дядей и тётей на свете. И мы будем любить этого малыша больше всего на свете. Договорились? Наджун слабо улыбнулась сквозь слёзы и кивнула, крепко сжимая его ладони. Бьян подошла к мужу и положила руку ему на плечо. Он поднял на неё взгляд, полный безмерной благодарности. Она молча кивнула ему в ответ. Слова были не нужны. Они были вместе. И они были живы. И этого было достаточно.

***

Кейтер, узнав об произошедшем, вернулся в Шелковый город первым же открывшемся порталом. И, собравшись в гостиной Джамиля и Бьян, ребята все рассказали. Кейтер действительно сделал предложение Наджун, на что она естественно согласилась. И в тот момент, когда друзья собирались сообщить об этой прекрасной новости, Наджун начала чувствовать себя неважно. Когда она сходила к врачу, подтвердились самые смелые надежды. Узнав об беременности, Кейтер был на седьмом небе от счастья. Новость о беременности Наджун стала для него не просто радостным событием, а настоящим потрясением в самом лучшем смысле этого слова. Но, объявление таких новостей, пришлось отложить. Наджун помнила, в каком состоянии была Бьян, когда та потеряла ребенка. Она очень боялась, что такая новость добьет девушку, а потому, решила пока не говорить. Но Хадиджа, как всегда, все испортила…

***

— А маме ты зачем об этом рассказала? – недоумевал Джамиль, выслушав весь рассказ. — Я не рассказывала, – возразила Наджун, замотав головой. — Я вообще не понимаю, откуда она узнала? — Видимо, от той самой знакомой, которая согласилась «избавиться от проблемы», — глухо закончил за неё Джамиль. В комнате повисла мёртвая, звенящая тишина. Все замерли, словно эта мысль, страшная в своей простоте, только сейчас дошла до их сознания. Это было логично, чудовищно логично. Хадиджа не просто так упомянула свою «знакомую». Она хвасталась. Она уже считала дело сделанным, а свою репутацию — спасённой.

***

Не стоит упоминать, что после того случая Наджун и Кейтер напрочь прервали всякое общение с Хадиджей. Рахим, конечно, пытался быть связующим звеном, но его усилия были тщетны. Разлом в семье стал пропастью, которую уже невозможно было перешагнуть. Рахим, узнав о случившемся от сына, был потрясён до глубины души. Он не стал защищать жену. Он лишь молча выслушал Джамиля, и в его глазах старика отразилась вся тяжесть прожитых лет и совершённых ошибок. Он видел не просто истерику, а финальную, разрушительную стадию болезни, которую они с Хадиджей игнорировали годами, — болезни, имя которой было гордыня и одержимость статусом. Он навестил Наджун и Кейтера. Это был тихий, полный горечи визит. Он принёс извинения. Не за Хадиджу, а за то, что позволил всему этому случиться. — Я был слеп, — сказал он, сидя в их новом, уютном доме и держа Наджун за руки. — Я думал, что любовь к порядку и традициям — это благо. Я не видел, как она превращает любовь в клетку. Он не уговаривал их простить мать. Он просто хотел, чтобы они знали: он на их стороне. Он признал их союз и с нетерпением ждал появления внуков. Для Рахима это стало единственным светлым пятном в наступившей семейной зиме. От соседей и общих знакомых ребята знали, что Хадиджа не угомонилась. В своём узком, чопорном кругу она превратилась в городскую сумасшедшую, которая постоянно жаловалась, что это «Бьян её околдовала». — Это всё Видящая! — шептала она на светских раутах, прикрывая рот ладонью, но так, чтобы все слышали. — Она наложила на моего сына проклятие! Она ведьма, я всегда это знала. Она забрала у меня всё: дочь, сына, внуков... Её слушали с вежливым сочувствием и прятали глаза. Никто не верил ни единому её слову. История о том, как она пыталась заставить собственную дочь избавиться от ребёнка, уже просочилась в высший свет, обрастая ужасающими подробностями. Её репутация, которую она так яростно пыталась спасти, была уничтожена окончательно. Теперь её не жалели — её сторонились, как прокажённой. Но для Бьян, Джамиля и их друзей эти слухи были лишь фоновым шумом. Они больше не имели над ними власти.

***

Бьян стояла у окна своего кабинета в Кризисном центре. Прошло два года. Город жил своей жизнью, и их личная трагедия стала лишь страницей в прошлом, которую они перевернули. Джамиль вошёл в кабинет без стука, как делал это всегда. Он остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку, и с улыбкой наблюдал за ней. В его взгляде читалась та особенная теплота, которая предназначалась только ей. — Рабочий день закончен, — мягко произнёс он, и в его голосе прозвучали не приказные, а заботливые нотки. Бьян не обернулась. Она лишь улыбнулась своему отражению в тёмном стекле. — Я просто смотрю на город. Он такой… спокойный сегодня. Будто всё плохое, что могло случиться, уже случилось, и теперь наступил вечный мир. Джамиль подошёл сзади и обнял её, положив подбородок ей на макушку. Они стояли так несколько минут, молча, чувствуя тепло друг друга. Это была их маленькая традиция — вот так встречать конец дня, оставляя все заботы за порогом кабинета. — Грим приготовил что‑то невообразимое на ужин, — прошептал Джамиль ей на ухо. — Боюсь представить, во что превратится наша кухня. Бьян тихо рассмеялась. Этот смех больше не был маской или отголоском боли. Это был живой, искренний звук. — Тогда нам стоит поторопиться. А то Верная съест половину, пока мы будем добираться до дома, либо от кухни ничего не останется. Джамиль поцеловал её в висок и неохотно разомкнул объятия. — И то верно. Идём. Нас ждут. Бьян взяла со стола папку с документами и положила её в ящик. Завтра будет новый день. А сегодня… сегодня их ждал тёплый дом, друзья и ужин, каким бы странным он ни оказался. Она взяла мужа за руку, и они вместе вышли из кабинета, выключив за собой свет. В коридоре было тихо и пусто, и только их шаги эхом отдавались от стен, унося их прочь от призраков прошлого — в светлое настоящее. Гуляя по вечернему восточному городу, они не торопились. Улицы были залиты тёплым светом фонарей, а в воздухе витал аромат цветущих апельсиновых деревьев и пряностей из ближайшей кебабной. Город жил своей вечерней жизнью: где‑то смеялась молодёжь, из открытых окон доносились звуки музыки, а на углу старый торговец сворачивал свой прилавок с разноцветными шарфами. Бьян и Джамиль шли, держась за руки, и молчали. Им не нужны были слова. Это было то самое уютное молчание двух людей, которые понимают друг друга без слов. Иногда Джамиль легонько сжимал её пальцы, и она в ответ чуть крепче прижималась к его плечу. Проходя мимо прилавка с товарами, Бьян заметила, как Джамиль заинтересованно глянул на витрину. Проследив за его взглядом, она с тихой тоской увидела, что это были детские вещи и игрушки: крошечные вязаные носочки, деревянные погремушки, мягкие зайцы с длинными ушами. Она знала, о чём он думает. После того выкидыша, несмотря на все попытки и надежды, у Бьян никак не получалось забеременеть снова. Врачи говорили, что это последствия травмы, и советовали не отчаиваться, но время шло, и надежда, хоть и не угасала совсем, стала тихой и осторожной. Джамиль этого не говорил. Он вообще старался избегать этой темы, словно боялся разбить хрупкую надежду, которая ещё теплилась между ними. Но Бьян видела всё. Видела, как его взгляд на мгновение замирал, когда на улице смеялся ребёнок. Как он с преувеличенным вниманием слушал рассказы о детях Диаты и Леоны, о двойне Наджун и Кейтера. Как он иногда смотрел на неё, когда она засыпала, и в его глазах плескалась такая бездонная нежность, смешанная с тихой, затаённой печалью. Он винил себя. Винил за то, что не был рядом в тот день. За то, что не смог защитить её от толчка Амины, от падения, от потери. И теперь, когда врачи говорили о последствиях травмы, он молча принимал этот удар судьбы, не смея высказать ей свою боль, чтобы не усугубить её собственную. Бьян остановилась и, повернувшись к нему, мягко коснулась его руки, лежавшей на её плече. — Не надо, — тихо сказала она, глядя ему в глаза. В её взгляде не было упрёка, только бесконечная любовь и понимание. — Ты не виноват. Ты не мог быть везде и всегда. Ты спас меня потом. Ты вытащил меня из тьмы. Это важнее. Джамиль покачал головой, его взгляд был полон боли. — Я должен был быть там. Я должен был почувствовать… должен был остановить её. — Ты не можешь винить себя за её безумие, — голос Бьян был твёрдым, но нежным. Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя. — Ты дал мне всё, Джамиль. Ты дал мне жизнь, когда я была готова от неё отказаться. Ты дал мне покой. Ты… ты — мой дом. Её слова проникали сквозь его броню из вины и самобичевания. Он закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. По‑настоящему. Чтобы ты получила всё, чего заслуживаешь. — Я счастлива, — прошептала она. — Прямо сейчас. Здесь. С тобой. Он открыл глаза, и в них Бьян увидела не только печаль, но и искру той безграничной любви, которая когда‑то связала их судьбы. Он обнял её так крепко, словно боялся потерять. Они стояли так посреди шумной улицы, в окружении чужих жизней и судеб, но для них весь мир сузился до этого мгновения и до тепла их объятий. Они были друг у друга, и это была единственная правда, которая имела значение. Наконец Джамиль отстранился и нежно поцеловал её в лоб. — Идём домой, — сказал он уже спокойнее, его голос снова обрёл привычную мягкость. — Грим, наверное, уже объявил войну Верной из‑за соуса. Бьян улыбнулась ему в ответ — искренне и светло. — Идём. Я проголодалась. И они пошли дальше, рука об руку, оставив за спиной прилавок с детскими игрушками и призраки несбывшихся надежд. Впереди их ждал дом, наполненный смехом друзей, теплом очага и любовью, которая была сильнее любых испытаний.

***

В это же время в Подземном мире

Аид молча наблюдал за сферой, по которой трансформировалась живая картина: две фигуры, идущие рука об руку по залитому светом фонарей восточному городу. Он видел, как Джамиль нежно сжал пальцы Бьян, как она в ответ чуть склонила голову к его плечу. Синее пламя его волос отбрасывало на стены кабинета холодные блики. Владыка Подземного мира сидел в своём массивном кресле, высеченном из цельного куска обсидиана. Его лицо, обычно непроницаемое и холодное, сейчас было задумчивым. Он медленно провёл длинными пальцами по подлокотнику, на котором не было ни пылинки. Он встал и подошёл к огромной сфере, парящей в центре зала. В её глубине, словно в живом зеркале, отражался мир живых. Аид коснулся её поверхности, и изображение приблизилось, сфокусировавшись на лице Бьян. Он видел не сломленную женщину, которую встретил в спальне, а сильную, спокойную Видящую. Ту, что была способна менять судьбы. — Ты выбрала жизнь, — произнёс он в пустоту зала. — Не самый очевидный выбор для того, кто заглянул в мои владения. Он отвернулся от сферы и щёлкнул пальцами. В воздухе материализовался хрустальный бокал с густой, тёмной жидкостью. Аид взял его и сделал маленький глоток. — Ты и вправду самый необычный смертный, за которым мне приходилось наблюдать, – заключил он, и его губы тронула едва заметная усмешка. — Посмотрим, как далеко заведёт тебя этот путь, Видящая. С этими словами он одним глотком осушил бокал и растворился в тенях своего царства, оставив сферу медленно вращаться в гулкой тишине подземного дворца. Но один вопрос засел в голове бога, почему же у нее все ещё нет детей? По судьбе, у Бьян должен был уже родиться первенец. «Кажется, мне придется навестить свою ненаглядную сестричку».