Часть 51

Ни для кого не секрет, что, помимо Кризисного центра, Бьян также выполняла работу Видящей. И признаться, эта работа иногда утомляла. Кухня в их доме превратилась в импровизированный кабинет, что являлось отчаянным шагом. Свободных кабинетов в Кризисном не было, да и не хотелось, чтобы посторонние люди приходили на территорию центра, арендовать небольшое здание и кабинет тоже не получилось, поэтому кухня стала решающей. Естественно, Бьян сильно выматывалась, пришлось даже составить расписание, по каким дням она принимает «на дому», чтобы совмещать работу в центре и выделить пару дней выходных.

***

Бьян устало прикрыла глаза, мёртвым грузом упав на диван в гостиной. Казалось, из неё выкачали всю энергию до последней капли. Каждый день одно и то же: «Поженимся ли мы?», «Почему мне не везёт?», «Возьмут ли меня на работу?». Мелкие, суетные вопросы людей, которые не хотели брать ответственность за свою жизнь, а искали готовый ответ в переплетениях нитей судьбы. Она ненавидела это ощущение — когда после сеанса чувствуешь себя не мудрой наставницей, а выжатым лимоном. Особенно тяжело давались те, кто приходил не за советом, а за подтверждением своих страхов. Они не хотели видеть развилки на пути, они хотели, чтобы Видящая просто ткнула пальцем в единственно верный вариант, сняв с них бремя выбора. Руки Джамиля прошлись по её спине, разминая закаменевшие от напряжения мышцы. Он не спрашивал разрешения — он просто знал, что ей это нужно. — Ммм… чуть ниже, — простонала Бьян, утыкаясь лицом в диванную подушку. Её голос был глухим и уставшим. Джамиль послушно сместил ладони, надавливая на узлы напряжения вдоль позвоночника. Его движения были сильными, но невероятно аккуратными. Он всегда чувствовал грань между облегчением и болью. — Ты как каменная, — тихо заметил он, его голос был полон сочувствия. — Весь позвоночник — сплошной узел. — Это всё та женщина сегодня… — выдохнула Бьян. Она говорила с закрытыми глазами, позволяя теплу и прикосновениям мужа прогонять усталость. — Она пришла не за советом. Ей было плевать на ответ. Она хотела, чтобы я подтвердила, что её муж ей изменяет. Чтобы я дала ей повод… повод для скандала или для развода. Я видела десятки путей, где она либо прощает его и становится сильнее, либо уходит и строит новую жизнь. Но она не хотела выбирать. Она хотела, чтобы выбор сделали за неё. Джамиль молча продолжал массировать её плечи, давая выговориться. Он знал, что для Бьян эти сеансы были не просто работой. Они высасывали из неё силы, потому что она пропускала через себя чужие надежды и страхи. — А потом был парень, который хочет стать художником… У него такой талант, Джамиль. Такой яркий путь впереди, если он рискнёт. Но он боится провала. Боится разочаровать родителей‑банкиров. И вместо того, чтобы услышать «рискни», он снова и снова спрашивал: «А вдруг ничего не выйдет?». Она перевернулась на спину и посмотрела на него снизу вверх. В её голубых глазах плескалась бездонная усталость. — Почему они все так боятся жить? Джамиль прекратил массаж и сел рядом на диван. Он взял её руку в свою и нежно поцеловал ладонь. — Потому что жить страшно, — мягко ответил он. — Гораздо проще переложить этот страх на кого‑то другого. На судьбу. На Видящую. Он лёг рядом с ней, притягивая её к себе. Бьян прижалась щекой к его груди, слушая ровное биение сердца. — От тебя пахнет корицей, — сонно пробормотала она. — Я по дороге домой забежал в пекарню, купил нам булочки с корицей, — ответил Джамиль. — Прости, что я такая бесполезная сейчас. Даже на кухню зайти сил нет, — улыбнулась Бьян, приятно подтягиваясь. — Не проблема, — ответил Джамиль и в следующую секунду подхватил девушку на руки. Бьян тихо пискнула от неожиданности и инстинктивно обхватила его за шею. — Что ты делаешь? Я же не пушинка! Джамиль лишь усмехнулся, легко поднимаясь с дивана вместе с ней на руках. Его движения были уверенными и плавными. — Для меня — пушинка. К тому же, это прописано в мужском кодексе: уставшую жену надлежит носить на руках до места назначения. Он понёс её в сторону кухни, ловко маневрируя между мебелью. — Джамиль! Поставь меня! Грим увидит — засмеёт! — Бьян пыталась говорить строго, но губы сами расползались в улыбке. Было что‑то невероятно уютное и трогательное в этом жесте. — Пусть завидует, — фыркнул Джамиль, входя на кухню. Джамиль замер в дверном проёме, так и не опустив Бьян на пол. Картина, открывшаяся их взору, была достойна эпической поэмы. Грим, вооружившись половником как щитом и скалкой как мечом, оборонял холодильник от Верной. Кошка же, используя тактику партизанской войны, совершала дерзкие вылазки из‑под стола, пытаясь цапнуть когтями заветную баночку тунца, которую фамильяр держал за спиной, словно последний бастион. — Предательница! — гремел Грим, отбивая очередную атаку. — Ты уже получила свою банку! Хватит с тебя! Верная в ответ лишь яростно шипела и делала обманный манёвр вправо, явно планируя атаковать левый фланг. Бьян, забыв об усталости, уткнулась лицом в плечо Джамиля, сотрясаясь от беззвучного смеха. Это было слишком прекрасно в своей абсурдности. — Кажется, мы пропустили самое интересное, — прошептал Джамиль, улыбаясь. Он аккуратно усадил жену на стул, уцелевший в этой битве, а сам, с видом опытного стратега, подошёл к холодильнику. Он молча открыл его, достал ещё одну, точно такую же банку тунца и, под ошеломлённым взглядом Грима и полным надежды мяуканьем Верной, поставил её на пол перед кошкой. Наступила тишина. Верная перестала шипеть. Она медленно приблизилась к банке, обнюхала её, словно не веря своему счастью, а затем подняла на Джамиля взгляд, полный абсолютного обожания и преданности до гробовой доски. — Эй, это нечестно! — возмутился Грим. — Это моя банка! — Не волнуйся, у нас есть ещё одна, — сказал Джамиль, доставая ещё одну банку. Бьян наконец рассмеялась в голос. Этот смех был чистым и звонким, он прогонял остатки дневной тьмы. Напряжение, сковывавшее её плечи, окончательно спало. Да, оно того стоило. Бьян уже собиралась насладиться горячей выпечкой, как знакомое чувство какого‑то предостережения настигло её. Это было не видение в полном смысле этого слова — скорее, ледяной укол интуиции прямо под сердце. Словно невидимая нить, натянутая до предела где‑то на окраине города, вдруг оборвалась с тихим, но пронзительным звоном. Воздух в кухне, ещё мгновение назад наполненный ароматами корицы и консервы, внезапно показался ей тяжёлым и густым. Бьян резко выпрямилась на стуле, отчего Грим и Джамиль одновременно посмотрели на неё. — Что такое? — голос Джамиля мгновенно стал серьёзным, утратив расслабленные нотки. Она не ответила. Её взгляд был устремлён в пустоту, а зрачки расширились так, что почти поглотили серую радужку. Она видела… нет, не картинки. Видящие не всегда видят будущее картинками. Иногда это просто знание, которое падает на тебя, как камень. Опасность. Не для неё. Для кого‑то другого. Чья‑то судьба только что сделала резкий, смертельный поворот. — Открой дверь, — спокойно сказала Бьян, прикрывая глаза. Кажется, отдых придётся отложить. — Что? — Открой дверь. Джамиль нахмурился, но не стал спорить. Он привык доверять её интуиции, которая была острее любого клинка. Он молча поднялся со своего места и направился к входной двери. Грим, всё ещё держа в руках злополучную банку тунца, с которой капало масло, и скалку, проводил его озадаченным взглядом. Джамиль повернул ручку и распахнул дверь. На пороге, под тусклым светом лестничной лампы, стояла молодая женщина, черноволосая и темноглазая. Она была одета в свободное платье, из‑под которого выглядывал живот, говорящий о том, что гостья находится в положении. — Простите, — тихо сказала она. — Я знаю, что время сеансов закончилось, но мне очень нужна помощь. Джамиль молча посторонился, пропуская её внутрь. Он не стал ничего спрашивать, лишь бросил короткий, внимательный взгляд на Бьян. Та уже снова вооружилась своими картами. Её усталость, казалось, испарилась без следа, уступив место профессиональной сосредоточенности. — Проходите, — её голос был мягким, но в нём звучала сталь. — Вы в безопасности. Женщина вошла медленно, словно боясь, что пол уйдёт из‑под ног. Она с опаской оглядывалась по сторонам, но в её взгляде читалось не просто любопытство, а отчаянная надежда. Она была на последнем месяце беременности, и это состояние делало её одновременно и уязвимой, и невероятно сильной. — Хотите чаю? Или воды? Женщина покачала головой. — Нет… спасибо. Я не могу… я не знаю, с чего начать. Мне так страшно. — Для начала представьтесь и начните с того, что Вас привело сюда, — спокойно сказала Бьян. Она не давила, просто создавала пространство для слов. — Я Вас слушаю. Женщина сцепила руки на животе, её пальцы побелели от напряжения. Сев напротив Бьян, она начала свой рассказ: — Меня зовут Наталья, я из города Цветов. И… кажется, меня пытается убить какая‑то покойница. Я постоянно её вижу и чувствую, она просто поселилась в моём доме. И видят её не только я, но и мои сыновья. Если раньше она просто пугала, то пять месяцев назад, когда я забеременела третьим, эта «женщина в чёрном» начала активно атаковать. Я то упаду, то шкаф в паре сантиметров от меня рухнет, то ещё что‑то, я больше не могу! Я пыталась окропить дом, ставила полынь, но ничего не помогает! Наталья вытащила свой телефон и, открыв галерею, протянула его Бьян. — Я смогла снять это на камеру. Пусть там только тень, но в реальности она выглядит как черноволосая женщина в чёрном балахоне. Бьян взяла телефон и начала просматривать видео. Камера снимала комнату с работающим телевизором, но внимание привлёк коридор. Там, просто проходя мимо, пролетела тёмная тень. Бьян просмотрела видео несколько раз. Тень была нечёткой, размытой, но её движение… оно было неестественным. Словно что‑то скользило по полу, игнорируя законы физики. Она продолжала смотреть на застывший кадр с размытой тенью, но её внутренний взор был обращён вглубь, к сплетениям нитей, которые она видела как никто другой. Она не просто смотрела видео — она чувствовала его. И то, что она чувствовала, заставило её сердце похолодеть. Это была не просто злоба. Это была концентрированная, древняя ненависть. Ледяная, безличная и абсолютно безжалостная. Словно сама концепция отрицания жизни была направлена на эту женщину и её дитя. Бьян медленно положила телефон на столик экраном вниз, словно прикасаться к нему дольше было физически неприятно. Она подняла взгляд на Наталью. В её собственных глазах больше не было ни капли усталости. В них плясало синее пламя — холодный огонь Видящей, готовой к бою. — Угроза реальна, — произнесла Бьян, и её голос, тихий и ровный, прозвучал громче любого крика. В нём звенела сталь. — Сегодня уже поздно, но завтра я готова выехать к Вам домой. Сегодня я попрошу Вас переночевать с сыновьями у друзей или знакомых, не будем рисковать. Наталья с облегчением выдохнула, и её плечи, до этого напряжённо приподнятые, безвольно опустились. Слово «спасибо» прозвучало тихо, почти беззвучно, но в нём было столько отчаянной благодарности, что Бьян почувствовала, как к горлу подступает ком. — Не стоит, — мягко ответила она. — Вы и ваш ребёнок теперь под нашей защитой. Джамиль, который всё это время стоял у двери, словно несокрушимая статуя, наконец позволил себе немного расслабиться. Он подошёл к Наталье и, не говоря ни слова, легко коснулся её плеча. Это было не просто прикосновение — это было обещание безопасности, данное без слов. Проводив гостью до двери, Джамиль вернулся в гостиную, где Бьян уже стояла у окна, глядя на ночной город. Он не стал ничего говорить, просто подошёл сзади и обнял её, положив подбородок ей на макушку. Они стояли так несколько минут, молча, черпая силы друг в друге. — Я поеду с тобой. — Нет, — её голос был тихим, но в нём звенела непреклонная сталь. — Ты останешься здесь. Джамиль напрягся. Его руки, обнимавшие её талию, сжались чуть крепче, но это был не жест нежности, а попытка удержать контроль над ситуацией. — Это не обсуждается, Бьян. Я не отпущу тебя одну в это змеиное гнездо. — Ты не отпускаешь меня, — спокойно возразила она, наконец поворачиваясь в его объятиях, чтобы посмотреть ему в глаза. Её взгляд был ясным и твёрдым. — Ты защищаешь наш дом. Ты — щит. И прямо сейчас твой щит нужен здесь больше, чем твой меч там. Джамиль смотрел на неё, и в его глазах боролись ярость и понимание. Он видел логику в её словах, но его инстинкт — древний, как мир, — кричал ему защищать свою пару, быть рядом с ней в любой опасности. — А ты? — его голос был хриплым. — Кто защитит тебя? Бьян слабо улыбнулась и накрыла его руку своей. — Я же не первый год с этим сталкиваюсь, я справлюсь. Джамиль смотрел на неё, и в его взгляде смешались ярость, страх и безграничная, всепоглощающая любовь. Он видел перед собой не просто хрупкую женщину, которую хотел укрыть от всех бурь мира, а силу, с которой приходилось считаться. Силу, которая была равна его собственной. Он медленно, словно борясь с самим собой, разжал объятия и отступил на шаг. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску, но в глазах всё ещё тлел огонь. — Ты справишься, — эхом повторил он, но это не было вопросом. Это была констатация факта, произнесённая с горечью. — Потому что у тебя нет выбора. Да, она справится.

***

Воздух на Олимпе был разрежённым, пропитанным озоном и запахом грозы. Аид не любил это место. Слишком много света, слишком много самодовольства. Он, Владыка Мёртвых, привык к тишине и покою своего царства, а не к этому вечному празднику жизни. Он нашёл её в саду Гесперид. Гера стояла у фонтана, её розовые одежды струились, как вода, а взгляд был устремлён на мир живых через волшебное зеркало водной глади. Она не обернулась, когда его тень упала на мраморные плиты. — Давно не виделись, братец, — сказала она, даже не оглянувшись. — Нечасто тебя тут встретишь. — Тебе тоже не хворать, — хмыкнул Аид, прислонившись спиной к дереву, скрываясь от солнечных лучей. — Хотелось бы уточнить одну маленькую проблему: с каких это пор ты лезешь в судьбу рождения? У меня появилось парочка душ, чей час смерти отстрочится на пару лет. И всё потому, что ты не пустила их на рождение. Гера наконец соизволила повернуться. Её лицо, прекрасное и холодное, как у мраморной статуи, не выражало никаких эмоций, но в глазах цвета грозового неба мелькнуло что‑то похожее на раздражение. — Ты следишь за очередью в своё царство, Аид? — её голос был подобен шелесту ветра в сухих листьях — холодный и безжизненный. — Как… мелочно для владыки Подземного мира. — Я слежу за балансом, — отрезал Аид, отталкиваясь от дерева. Его собственная тень, казалось, стала гуще, вытягиваясь по безупречно белому мрамору сада. — А ты его нарушаешь. Судьба рождения и смерти священна. Это наш уговор. Ты плетёшь нити, я принимаю души. Но ты начала забирать их до того, как они увидели свет. Это… беспорядок. Гера медленно провела рукой по поверхности воды в фонтане, и отражение Бьян исчезло, сменившись рябью. — Ты говоришь о женщине. О Видящей. — Да, о ней, — Аид шагнул вперёд, и температура в саду заметно упала. — По всем законам мироздания у неё должен был родиться ребёнок. Первенец. Но нить оборвана. Твоя работа? — Скажу честно, до этого момента я считала, что это твоих рук дело, — сказала Гера. — Я считала, что дети не рождаются из‑за твоего воздействия на неё. Всё‑таки всякое взаимодействие с богами всегда имеет негативное последствие для людей. Но, видимо, я ошибалась. Но это и не моя работа: дети не рождаются из‑за чужой магии — от руки человека. Аид застыл. Слова Геры прозвучали как гром среди ясного неба, хотя небо над Олимпом редко бывало ясным. Он ожидал услышать что угодно: волю Судеб, каприз Геры, даже эхо проклятия из Подземного мира. Но магия от руки человека? Это было… неожиданно и тревожно. — Человеческая магия? — его голос был низким, похожим на рык зверя, потревоженного в своей берлоге. — Ты хочешь сказать, что какая‑то ведьма или колдун из смертных смог вмешаться в столь тонкий процесс? Настолько тонко, что даже ты, — он ткнул в неё пальцем, — не видишь этого? Гера скривила губы в холодной усмешке. — Не стоит так удивляться, брат. Смертные в своём невежестве и жажде власти порой способны на чудовищные вещи. Их магия груба, но иногда… она может быть достаточно сильной, чтобы создать шрам на ткани мироздания. Не изменить узор, как это делаю я, а именно испортить холст. Создать слепое пятно. Кстати, если ты так долго наблюдаешь за ней, то наверняка догадался, чьих это рук дело. А он догадался. Аид резко оторвался от дерева и стремительным шагом направился к выходу из сада, но голос Геры остановил его: — Небольшое напоминание: ты не имеешь права причинять вред человеку, тем более забирать его раньше времени. Это баланс, — скопировала она слова брата. — К тому же смерть детей отсрочена, но не исчезла, значит, дети так или иначе будут. Нам с тобой просто остаётся не вмешиваться. Аид остановился. Он не обернулся, но его спина напряглась, как у хищника, готового к прыжку, которого удерживает невидимая цепь. Слова Геры были правдой — холодной, неоспоримой истиной их уговора. Баланс был нерушим. Даже для него. — Ты права, сестра, — процедил он сквозь зубы, и от его голоса несколько мраморных статуй в саду покрылись тонкой коркой льда. — Я не могу забрать её. Пока что. С этими словами он сделал шаг назад, и его фигура начала растворяться в тени кипарисов, сливаясь с густыми сумерками Олимпа.

***

Город Цветов встретил Бьян не ароматом роз, а липкой, влажной духотой. Воздух здесь был густым и приторным, пропитанным запахом гниющих водорослей из дельты реки и сладковатым смрадом болотных газов, которые город пытался скрыть за фасадами роскошных особняков. Это было место, где красота всегда имела гнилостный привкус. Дорога к дому Натальи вела через сердце города, и Бьян с холодным любопытством наблюдала за сменой пейзажей. Вот улица, где каждый балкон утопает в цветах, но за кружевными занавесками скрывается плесень. Вот площадь с мраморным фонтаном, вода в котором покрыта ядовито-зелёной ряской. Город Цветов гнил изнутри, и это чувствовалось во всём. Но все мысли Бьян были погружены в воспоминания о своем сне, который все никак не давал ей покоя.

***

Она стояла в центре двора, босыми ногами на холодной, влажной земле. Двор был ей незнаком — это было место из её прошлого, которое она не помнила наяву. Над ней возвышалось дерево. Это был не изящный саженец из ухоженного сада, а древний, могучий дуб, чей ствол был шире кареты. Его кора была чёрной и потрескавшейся, как застывшая лава, а ветви-руки тянулись к серому, беззвёздному небу, словно моля о пощаде. От него исходил не аромат жизни, а густой запах сырости, тлена и чего-то первобытного. У подножия этого гиганта лежала гранитная плита. Она была необработанной, грубой, с вкраплениями кварца, тускло поблескивавшими в полумраке. Плита была ледяной на ощупь, и от неё веяло стылым дыханием подземного мира. Это был алтарь, жертвенник, установленный здесь задолго до того, как был построен дом. А между плитой и девушкой, на земле, лежал окровавленный нож.

***

Бьян не понимала, что означал этот сон. Он был похож на осколок чужого воспоминания, застрявший в её подсознании. Образы были слишком реальными, тактильными — холод гранита под ногами, тяжесть ножа в руке, запах сырой земли и гнили… но они ни с чем не вязались. В её жизни не было такого двора, такого дерева. Проходя мимо очередного двора по направлению к дому Натальи, Бьян с шоком обнаружила, что забрела во двор из своего сна. Это было невозможно. Она шла по совершенно незнакомой улице, сворачивала в переулки наугад, пытаясь сократить путь и привести мысли в порядок после тревожного сна. Город Цветов был лабиринтом из живых изгородей и высоких стен, и она не знала этих мест. Но когда она свернула за угол, её ноги сами остановились. Она стояла перед воротами, увитыми сухим, колючим плющом. За ними виднелся тот самый двор. Не похожий. Именно тот самый. Огромный древний дуб возвышался в центре, его чёрная кора была испещрена трещинами, словно шрамами времени. Под ним, наполовину утопленная в землю, лежала та самая гранитная плита — грубая, с тусклыми вкраплениями кварца. Заметив на ней цифры и буквы, Бьян поняла, что это памятник. Это было очень неожиданно — посреди двора и такое. — Да, жалко их, такие красивые были. Скрипучий голос прозвучал так неожиданно, что Бьян невольно вздрогнула. Рядом оказалась старушка, которая шла мимо. — Тут кто‑то похоронен? — спросила Бьян. — Нет, просто памятник поставили, — ответила старушка. — Лет десять назад здесь маму с дочкой убили. Сосед вышел из психиатрической больницы, родители его забрали на поруки, он их и убил, они с праздника возвращались. Бьян поняла, что этот сон и это убийство приснились ей не просто так. Возможно, это как‑то связано с Натальей. Но как? Вдруг карты в чехле начали нагреваться, и Бьян их вытащила. Перемешав колоду и выудив пару карт, Бьян нахмурилась ещё сильнее. Карты говорили какие‑то странные слова:

«Ребёнок, оставленный на пороге Натальи, жив».

А ещё говорили:

«У ребёнка Натальи две мамы».

Бьян задумалась над словами карт. Она вспомнила, как в древности подкидывали детей на порог в богатые семьи, чтобы те воспитали их. Неужели один из детей Натальи — приёмный? «Вот во что я ввязалась?»