1. Светлей

Все, что не убивает тебя —

делает тебя светлей.

Все, что не убивает меня —

делает меня светлей.

♫ Немного Нервно — Светлей

      Поздний вечер окутывал город влажной мглой. Фонари озаряли мокрый асфальт, и в лужах отражались их мерцающие блики. Из-за промозглой сырости кирпичные стены старых зданий казались еще мрачнее, словно впитали в себя печаль уходящего лета. Изредка проносился порыв ветра, подхватывая опавшие листья, чтобы закружить их в вихре и бросить обратно на мостовую.       «Мама была против» — эта мысль не отпускала Тонкс, пока она бежала по темным переулкам Лондона, сжимая палочку до боли в пальцах.       Мама была против — против вступления в Аврорат, против ее членства в Ордене Феникса, против ее желания непременно самой бороться со злом, а не отдавать эту возможность другим — более сильным и умелым. Таким, как Аластор Муди: он-то точно мог победить любого, в отличие от Доры, которая почти все экзамены провалила, пройдя лишь благодаря умению маскироваться да владению боевыми чарами… Но Нимфадора не могла остаться в стороне от войны. Если во время Первой Магической она была ребенком и ничего не понимала, то теперь вдруг осознала со всей пугающей ясностью: Волдеморт и его приспешники убивали магглов, не считая их за людей, равно как и магглорожденных волшебников.       Таких, как ее папа.       Ему уже тогда пришлось уволиться с работы, чтобы не попасться на глаза Амбридж и ее прихвостням, которые искали так называемых «маггловских выродков», отнимая у них палочки. Это было так несправедливо, что Тонкс иногда по ночам плакала в подушку: она очень любила отца и с детства была папиной дочкой. Тед баловал ее чрезмерно, позволял гораздо больше, чем Андромеда, и был в глазах Доры идеальным во всем, но теперь ее папу, самого лучшего, самого доброго и веселого, преследовали только за то, что он родился волшебником в семье магглов — этого Тонкс простить не могла.       Отчасти поэтому она была здесь, упрямо отказавшись от более мирных профессий и став аврором, протеже самого Грозного Глаза, частью Ордена Феникса. Она была здесь, и ее палочка выбрасывала в воздух сияющие заклятия, многие из которых летели в цель.       В какой-то момент Тонкс потерялась, переставая осознавать происходящее. Она и так никогда не была стратегом, а тут все смешалось: часть патруля попала в тупик, они метали заклятия в людей в отвратительных масках (но так было намного лучше — не попадешь случайно в кого-то из своих), и неуклюжая Дора мгновенно преобразилась, как всегда с ней случалось в минуты серьезной опасности. Это на маминой кухне Тонкс могла разбивать чашки одним неловким движением, но здесь, когда от нее зависела жизнь ее напарников и ее собственная, ее движения стали точными, плавными и даже грациозными. В сознании остались мысли только о том, куда и какие метать заклятия: Остолбеней, Экспеллиармус, Петрификус Тоталус… Убивать Тонкс не собиралась и использовала только чары для обездвиживания или обезоруживания — не Авадой же Кедаврой стрелять, это было строго запрещено. Но все-таки не только Авада Кедавра могла убить.       Вдруг один из Пожирателей Смерти оказался прямо перед ней, а Стерджис, только что бывший рядом, отбежал в сторону, беря на себя сразу двоих. Тонкс вовремя использовала Протего, ловко увернулась от зеленого луча, кинувшись направо, и тогда поняла: ее только что могли убить.       Убить. Ее. Здесь. Сейчас.       Своей смерти Нимфадора Тонкс никогда раньше не представляла.       Она знала, что аврор — опасная профессия, прекрасно понимала, что членов Ордена Феникса могли убить, что все они ходили буквально по лезвию бритвы: шаг в сторону — и ты падал, разбиваясь об острые камни, но… Дора была молода, и ей было сложно отождествлять себя со смертью: она не могла вообразить свое мертвое тело, слезы отца и матери, похороны и Орден Мерлина за мужество. Молодые люди вообще редко задумывались о смерти, для них это то, что бывало только с кем-то другим, чужим и незнакомым. Смерть для Нимфадоры ассоциировалась с запахом георгинов на могиле бабушки, с неприятной на ощупь шерстью ее котенка, с замерзшими воронами на снегу, когда в Англии выдавались холодные зимы — но не с ней самой, и Дору охватили одновременно злость и азарт, заполняя все ее существо кипящей кровью, юным возмущением и желанием мести сразу за все: за охваченный войной Лондон, за печальные глаза отца, за собственный испуг и похолодевшие ладони, за зеленую вспышку, осветившую тусклый переулок…       Сириус учил ее одному заклинанию. Сириус, с которым повзрослевшая Тонкс заново познакомилась совсем недавно, и сразу же заново с ним подружилась, будто они были не дядей и племянницей, а ровесниками — оба веселые, озорные и смешливые, иногда похожие, как близнецы, пусть во взгляде Сириуса и таилась боль и тоска, а волосы кое-где тронула ранняя седина после заключения в Азкабане. Узнав, что Тонкс — мракоборец и член Ордена наравне со взрослыми мужчинами, Сириус не стал ее отчитывать или советовать все бросить. Наоборот, он улыбнулся с гордостью, а потом рассказал о действенных чарах против врагов.       «Представь, что палочка — это меч».       «Представь, что ее кончик — острие».       «Это — твое оружие».       «Бей».       — Сектумсемпра! — отчаянно вскрикнула Тонкс, целясь палочкой в открытое горло Пожирателя Смерти, который снова занес свою палочку, чтобы закончить начатое. Вопреки ожиданиям Доры, не было никакой вспышки. Она даже на секунду подумала, что ее заклинание не сработало, и тогда ее точно убьют, но тут поняла, что горло противника перерезано как раз в том месте, на уровне которого она взмахнула воображаемым мечом. Перерезано — и оттуда хлынула кровь. Пожиратель зажимал рану ладонями, падая на колени, пока Тонкс просто стояла, замерев на месте, и смотрела — маска врага исчезала (только с их смертью они исчезают, только с их смертью)… видела лицо, молодое — это ее ровесник! — глаза его были открыты, расширены в немом ужасе, и смотрели на небо, но не видели уже ничего, кроме вечности.       Она убила его.       Она убила врага.       Она убила человека.       Нимфадора закрыла рот ладонью: человек… она убила человека… это был человек…       — Тонкс, какого черта ты творишь?! — Стерджис подбежал к ней, посмотрел сначала на нее, потом на тело, потом снова на нее, выругался сквозь зубы, цепко схватил Нимфадору за руку и потащил за собой подальше оттуда. Они должны были отходить, они справились, они заставили Пожирателей отступить — пора было возвращаться на площадь Гриммо.

***

      Тонкс была такой бледной, что Гестия Джонс испугалась, что она ранена, но та буркнула короткое «со мной все в порядке», желая скорее отвязаться от чужих ненужных расспросов. Даже Сириусу Тонкс не рассказала ничего и не заметила, как дядя бросил вопросительно-умоляющий взгляд на Ремуса Люпина. Она просто свернулась в комочек в кресле, подтянув колени к груди, и спрятала лицо за упавшими вниз прядями волос — черных, как сама ночь или траурные одежды. Раньше Тонкс никогда не заставляла свои волосы чернеть, всегда любила яркие или хотя бы светлые цвета, но тогда она позволила своему дару действовать самостоятельно, как делала в детстве, не умея еще контролировать врожденные чудо-способности.       Они с Ремусом остались наедине. Сириус увел взволнованную Гестию, Аластор хмыкнул сквозь зубы, прошипев что-то про молодежь. Стерджис виновато покосился на убитую горем Тонкс и тоже ускользнул за дверь.       Штаб-квартиру Ордена Феникса окутала поздняя ночь. Тишину нарушало лишь потрескивание углей в камине.       Тонкс тряслась в кресле. Осознание накатило резко, словно ушат ледяной воды, и никак не проходило: Пожиратели Смерти тоже — люди. Их тоже кто-то любил, они были чьими-то детьми, они не были какими-то страшными сказочными чудовищами — они оставались людьми, просто по другую сторону баррикад в этой войне. Войне, на которой сражались все, у кого были волшебные палочки, неважно, насколько чистая кровь текла в жилах. Волшебники — взрослые и не очень — выбирали свою сторону, отстаивали свои убеждения (для них — правильные), брали в руки оружие…       Оружие. Ее палочка, выбросившая целый фейерверк разноцветных искр, стоило одиннадцатилетней Тонкс взять ее в руки, ее палочка, одиннадцати дюймов, созданная из красного дуба и волоса единорога, палочка, которой она так гордилась, была не только инструментом для того, чтобы приманивать вещи, не только полезной штукой для заваривания кофе без помощи рук, не только игрушкой забавы ради — она была оружием. Опасным, смертоносным оружием, способным убивать.       Тонкс тихо всхлипнула, не шевелясь в кресле. Ей не хотелось шевелиться. Ей хотелось исчезнуть. Она всю жизнь думала, что находилась на стороне добра, в книгах ей всегда нравились положительные персонажи, она всей душой болела за свет, за то, чтобы побеждали хорошие, но вдруг оказалось, что чтобы хорошие победили, иногда приходилось убивать плохих. А если приходилось убивать — кого бы то ни было — разве добро тогда оставалось добром? Разве убийство можно было оправдать? Вот был этот Пожиратель Смерти — она даже имени его не знала — и вот уже его не стало, только окровавленное тело с опустевшими стеклянными глазами.       Он тоже собирался убить ее, он убил бы ее, если бы она не успела броситься в сторону. Но ему… ему это как будто бы было можно. Он был Пожирателем Смерти, он находился на стороне Волдеморта, на стороне зла, а зло убивало безнаказанно и не должно было испытывать муки совести по этому поводу. А добро — имело ли оно право убивать вообще?       Юношеский максимализм Тонкс запрещал ей любые полутона: вот тьма, вот свет. Они не могли соединяться и не могли соприкасаться. Нельзя было быть добрым во злую крапинку, нельзя было быть злым в добрую полосочку, а серость скорее склонялась к темноте, чем к свету, уже просто потому, что белизна была запятнана чернотой.       Была ли она тоже запятнана?       Тонкс показалось, что ее руки покрыты кровью, она почти ощущала на ладонях липкую теплую жидкость…       Она не видела, как Ремус подошел, но почувствовала легкое движение рядом, а затем — тепло чьей-то руки на своем плече, и это было неожиданно, так, что она вздрогнула, но не отстранилась.       — Послушай, — Люпин чуть сжал ее плечо. Нимфадора подняла взгляд, убрала с лица черные пряди. Ремус медленно опустился перед ней на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне.       — Послушай, я знаю, что скажу тебе банальные вещи, но… Да, то, что случилось сегодня, это ужасно, но ты сделала то, что должна была сделать. На войне бывают моменты, когда нет выбора. Это не делает тебя плохой. Это делает тебя храброй, и это делает тебя сильнее. Это делает тебя… светлей.       — Светлей? — удивилась Нимфадора. — Убийство? Я думала, наоборот.       Осторожно Ремус взял ее холодные, дрожащие ладони в свои.       — Да, светлей. Потому что ты поняла цену жизни. Ты не убила того парня ради убийства, ты сделала это, чтобы выжить, и это — победа жизни над смертью, пусть и такой ценой. Тебе нужно время, чтобы понять и чтобы пережить это. Это нелегко, но ты не одна. Каждый из нас через такое прошел.       — Ты тоже? — тихо спросила она, тут же мысленно себя выругав — конечно, прошел, с чего бы нет?       — Естественно, — кивнул Люпин. — Это была женщина.       — Женщина?..              — С нее упала маска, — взгляд Ремуса потемнел. — Волосы рассыпались по плечам… светлые… до того я был уверен, что никогда, ни за что не подниму руку на женщину, но…       Тонкс издала нервный смешок.       — Разные бывают женщины. Попробуй не подними руку на Беллатрикс, ноги протянешь.       Он усмехнулся.       — Веришь или нет, но точно так же мне сказал Сириус, когда мы потом надирались в каком-то баре.       — Я бы тоже была не прочь надраться, — тоскливо сказала Нимфадора.       — Нет, лучше не надо, а вот воды тебе выпить, пожалуй, стоит.       Люпин не отпустил ее руки, невербально заставив графин с водой, стоящий на столике у кресла, наполнить стакан, который завис прямо перед Тонкс. Взяв стакан, она сделала сразу несколько жадных глотков. И почему ведет себя так, будто маленький ребенок, испугавшийся страшной сказки? Она видела, на что способны Пожиратели Смерти, когда приезжала на вызовы, она видела разрушенные дома и погибших людей, просто… тогда Нимфадоре было легче представлять себе убийц теми самыми чудовищами в уродливых масках, но не такими же людьми, как те, кого они убивали.       Глупо было плакать и страдать — Люпин был прав, это война. Тонкс взяла в руки оружие, она была готова… думала, что была готова. Слушала наставления Грозного Глаза, понимала, на что они все идут, не боялась смерти, но все это для Доры было скорее призрачным и ненастоящим, как игра — в детстве она очень любила такие игры… Вот только война оказалась реальной. Ее можно было увидеть в остекленевших глазах мертвых людей, можно было потрогать липкую кровь — и вдруг на Нимфадору накатило иное понимание, что вновь перевернуло ее мир вверх тормашками.       Те люди, которых она видела на вызовах — мертвые дети, женщины, с точно такими же стеклянными глазами, как у того убитого Пожирателя — они тоже были живыми. Они пытались сбежать от зеленой вспышки и закрыть собой своих детей, как Лили Поттер закрыла собой Гарри, как Андромеда Тонкс непременно закрыла бы собой собственную дочь.       Могли ли творящие такое зло зваться людьми?       Перед ее глазами вставали картины: вот мертвая, залитая кровью женщина в разорванном платье; вот ребенок под обломками разрушенного дома; вот игрушечный плюшевый мишка, лежащий на пепелище… Это все сделали они. Это все сделали те, кто считал себя высшей расой только потому, что умел пользоваться магией.       Нимфадора слишком ярко представила это — у нее было очень хорошее воображение — и сжала стакан в руке так, что он треснул, осколками ранив ее ладонь.       — Ох, Тонкс, осторожнее, — голос Ремуса прозвучал печально. Он повернул ее ладонь, осмотрел и поднес к губам, зашептав порез.       — Я бы и сама могла, — смутилась Дора.       — Знаю, — еле заметно улыбнулся он. — Могла бы. Но иногда лучше, когда о тебе заботится кто-то другой, особенно, когда ты только что через такое прошла, так что позволь мне.       — Ты не обязан со мной нянчиться, — ее волосы, все это время черные, начали смущенно зеленеть на кончиках.       Ремус слегка склонил голову, глядя ей прямо в глаза.       — Ты права, я не обязан. Но я хочу.       Тонкс удивленно на него уставилась, пытаясь понять, что это значит. Ему ее жалко, потому что она — самая младшая в Ордене? Он хочет помочь ей, потому что она — племянница его друга? Может, это такой способ отблагодарить Сириуса, который когда-то успокаивал Ремуса после его первого убийства?       Теперь, когда истерика медленно затихла, вылившись слезами, Доре становилось легче, и она начинала невольно рассматривать Ремуса в темноте. Он не старый, в который раз подумала Тонкс. Он был ровесником Сириуса, хотя почему-то почему-то выглядел старше — то ли из-за шрамов, то ли из-за поношенной одежды. И глаза у него всегда были такие печальные, как будто он видел много ужасного — только вот почему «как будто»? Он видел. Еще со времен Первой магической. Тонкс беззаботно училась в Хогвартсе, доводила Снейпа до белого каления, убегала по коридорам от брызжущего слюной Филча и обменивалась записками с мальчиками — а какой была жизнь Ремуса до того, как он оказался здесь, в Ордене, на площади Гриммо? Вот бы узнать. Он же правда хороший, и лицо у него красивое. Она и раньше это замечала, а теперь, когда он утешал ее, Тонкс потянулась к нему душой.       — Хорошо, — она впервые растянула губы в улыбке, и волосы ее медленно приобрели зеленоватый оттенок, напоминающий цвет мятной конфеты, как бывало, когда она испытывала неловкость. — Извини за это. Я привыкну… А еще я буду должна тебе кофе, и даже не спорь!       Ремус не намного старше ее — в отцы точно не годится. Он симпатичный, добрый и умный. Почему тогда обычная чашка кофе в кафетерии не может стать… свиданием?       — Хорошо, — в унисон ей ответил он мягкой улыбкой. — С радостью.